Чтение онлайн

– Марина, да брось ты! Чего же в этом хорошего? У меня перед глазами их квартирка-живопырка, там и троим-то негде было повернуться. Куда еще?

Мариша растерялась, только и смогла протянуть:

– Ладно тебе, а мы-то сами...
– и тут же вспомнила свою длинную проходную комнату, где за книжным шкафом стояла Славкина кроватка, а за посудной стенкой - их с Витей уголок. Жили ведь, и ничего, теперь вообще вспоминается только хорошее...

– Мы-то? Тоже были дуры порядочные. Ну и попробуй, не роди, когда вокруг только и разговору, когда да когда. Замуж вышла - давай, общество ждет!

Людмила взяла с рабочего столика раскроенный лоскут и стала сердито вытаскивать наметку.

– Считалось - надо. После двадцати - уже пора, после тридцати - старая первородящая. А немки, вон, до тридцати, тридцати пяти гуляют себе спокойно, и хоть бы хны!

Мариша машинально дожевывала ватрушку. Услышав последнюю фразу, она обрадовалась поводу пододвинуть сложную тему террирориально, решив, что немецких женщин всяко легче обсуждать, чем своих.

– Ой, Люд, удивляюсь я на здешних теток. Живут в достатке, не квартиры, а дома целые имеют, я уж не говорю, что нет проблем ни с едой, ни с одеждой. Чего не рожать-то? А не хотят. У нас вот соседи - вдвоем живут, потомство не планируют. У Вити на работе - к нам в гости приходили - несколько пар, за тридцать уже. Спрашиваю: киндер? Нет, и пока не собираемся - спокойно так.

– Ну и слава Богу!
– Людмила бросила даже выдергивать нитки.
– Ты что, не понимаешь? Не хотят и не заводят, и замечательно! Ведь это же такое дело ребенка на свет произвести и воспитать. Ведь этим не между делом надо заниматься. Если нет желания, то есть, я хочу сказать - если нет большого, настоящего желания, то и не надо начинать!

Помолчали. Чай уже остыл и горчил немного. Людмила снова взялась за наметку и продолжала потише:

– Я думаю, знаешь, почему многие детей заводят? Хотят как-то свою жизнь оправдать. Чтоб не зря было. Но это лажа все. Это просто легче всего - родить, галочку поставить, вот, мол, выполнила свое предназначение. И потом чуть что - в грудь себя: да я троих родила, да я себя не пожалела; а что от тех троих не светлее стало на земле, а теснее, о том разговор не идет. Нет, Маришечка, таким образом оправдать свое существование нельзя. Наверное, и вообще никак нельзя... Но это отдельно. А про природу ты мне не говори, мы из природных законов уже давным-давно вышли, по другим живем. И по этим законам никому наши дети не нужны - никому, кроме нас самих.

Мариша смотрела в окно, на зеленые пластмассовые кусты. Ей было жаль, что у Людмилы так складно выходит, что дети не нужны. Хотелось возражать, но на языке крутились все какие-то банальности - про природу, про назначение. А ведь если серьезно, то правда: если когда обществу и нужны наши дети, то для работы или для войны.

И все-таки она сказала:

– Мало ли кому что надо-не надо. Если мне надо, то я сама себе и завожу. Вот ты, небось, сама-то рада, что у тебя Нюшка.

Еще бы Людмиле не радоваться на Нюшку. Лицом девчонка пошла в маму кругленькая, со светлыми волосками, сероглазая. А характером, пожалуй, в папу серьезная. У Мариши был сын, они с Витей и хотели сына, но когда Мариша глядела на Нюшку, в груди у нее теснилась какая-то далекая тоска по бантикам, платьицам и куклам с кастрюльками.

Людмила согласно кивала:

– Конечно, рада. Растет помощница. Вот, я думаю, честнее всего так и говорить: заводим для себя. Чтобы в старости поддержку иметь. Чтобы любоваться, гордиться, хвастаться, чтобы при деле быть, не скучать. Только тогда не надо немок-то укорять, которые не заводят. Что они, мол, эгоисты. Еще неизвестно, кто больше... У нас тут тихо, хорошо, да? Но мир нынче тесен, а что в мире-то делается!

Она посмотрела на телевизор, Мариша - вслед за ней. Телевизор был выключен, но легко было представить, как он показывает новости: локальные войны, беженцы, терракты, аварии. Большая мировая коммуналка жила беспокойной жизнью.

– Так разве это не эгоизм чистой воды - сначала "приглашать" человека в этот мир, а потом еще и требовать благодарности за то, что мы о нем заботимся, кое-как защищая от здешних проблем? Да только как от них защитишь? Завертит...

Мариша поежилась. Ей захотелось посмотреть на подругу с какой-нибудь неприятной стороны, ведь тот, кого не любишь, может говорить что угодно, его словам легко не верить. Но Людмила оставалась все такой же загорелой и ловкой, а занавески на окнах - такими же славными и уютными, и они тоже были согласны со своей хозяйкой.

– Ну, мне пора. Спасибо тебе, так накормила! Передавай своим привет, созвонимся на недельке, да?

Людмила подхватилась:

– Ой, уморила я тебя своими разговорами. Погоди, не уходи, я тебе покажу, какое платье мне фрау Бенке заказала! Прелесть, а не платье, но в ее возрасте!.. Но уже и правда надо было двигаться. Мариша ведь собиралась заскочить совсем ненадолго, да как всегда засиделась, а в городе ей надо было быть к двенадцати. Прощаясь и благодаря за подшитые брюки, она вышла во двор. Туман ушел, и вроде бы потеплело.

Разобравшись со всеми делами, Мариша подошла к Славкиной школе. По пятницам ребята из его класса гоняли после уроков в футбол, так что она надеялась застать Славку на спортивной площадке. Так и есть: пинают старенький мячик, перебрасываются короткими репликами. И Славка между ними: в таких же большущих, не по размеру, штанах, в яркой футболке; кричит, требует пас. Ей-богу, не отличишь от местных...

Мариша с удовольствием села на деревянную скамейку для болельщиков, поставила полиэтиленовые сумки. Уроки закончились, школа и школьный двор были тихие, пустые. Только неподалеку на такой же скамеечке сидел длинный негр в сером пальто и вязаной шапочке, и с интересом наблюдал за игрой. Наверное, чей-то папа.

...И все-таки казалось, что уже весна. Тучки совсем истончали, - не тучки, а дымка. Из-за этой дымки незаметно светило и грело землю солнце. На кустах были видны почки, а воробьи возились и пищали в лабиринтах коричневых прутьев гораздо веселее, чем зимой.

Откинувшись на теплую деревянную спинку, Мариша додумывала утренний разговор. Сейчас, при весеннем свете, ей казалось, что что-то важное было там недосказано.

"Не могу припомнить, чтобы я когда-то жалела, что родилась, - думала она.
– Потому что жизнь была легкая? Да нет, всякое бывало... И там, по молодости, и здесь, как только приехали. Жить не каждое утро хотелось. Но нет, никогда мне не приходило в голову сказать: эх, мама, зачем ты?.."

И тут вдруг оформилось словами ощущение, давно уже, оказывается, Марише знакомое: так или иначе, она как-нибудь да появилась бы на этом свете. Не веснушчатой девочкой из инженерской семьи, так негром в вязаной шапочке...

Мариша посмотрела на соседа: тот достал банку "Коки" и пил, не отрываясь от игры. А кем бы тогда стал он? Ей представилось, как негр неродившийся, полупрозрачный, - сидит где-то на небесах, глядя вниз и ожидая своей очереди...

– Мам, привет!

Это Славка увидел ее наконец и кричал с середины поля:

– Уже домой?

Руки и колени у него были грязнущие, кроссовки запылились. Марише очень хотелось спросить:"Славик, ты не жалеешь, что родился?", но кричать такое через поле было неудобно, и она сказала только:

– Играй, играй, сегодня папа уйдет с работы пораньше и заедет за нами!

Славка убежал к воротам, а минут через пять показался Витя - махал рукой издалека, огибая лужи. Подошел и сразу:

– Привет, заяц! Была?

– Была.

– Ну что? Да? Вижу по глазам: да.