Рассказы
Шрифт:
Тут же в памяти возникло воспоминание о первом дне в общежитии - как они приехали. Витя, Ия и мама еще возились у машины, выгружая чемоданы, а Сима с какими-то баулами в руках вошла в холл, который показался ей больничным - из-за белизны и чистоты. С диванов по углам уже поворачивались любопытные лица, из жилого коридора вылетел малыш на трехколесном велосипеде, завопил радостно:"Новенькие приехали!" и, развернувшись на полном ходу, укатил обратно.
Утомленная долгой дорогой, неизвестностью и ожиданием унижения, Сима стояла посреди холла. На встречу новичков уже торопилась Тамара Александровна по-хозяйски здоровалась, жала руку, спрашивала, сколько человек, откуда пожаловали. "Из Петербурга".
– "Ах, ленинградцы! А у нас тут уже есть ленинградцы! Андрей Самойлович, идите сюда, земляки приехали!"
Он вышел из кухни, торопливо вытирая руки клетчатым полотенцем высокий, худой, весь какой-то вертикальный и благородный.
"Профессор", - почему-то подумала Сима и представилась шопотом.
– Андрей, - он почувствовал, что ожидается продолжение, смутился и добавил: - Самуилович.
Он оказался из Выборгского района, а она - с Московского, говорить было совершенно не о чем ("Ну, как дела в Питере?" - "Да так, ничего"), но все вокруг смотрели на них выжидающе, как будто им обещали душещипательную сцену "Встреча земляков в чужих краях", и они стояли в кругу этих взглядов, говоря какую-то вежливую чепуху и улыбаясь.
Потом, когда Тамара Александровна подружилась с мамой, стала частенько заглядывать по вечерам и рассказывать самые свежие вонхаймовские сплетни, Сима узнала, что Андрею Самуиловичу (Самойлычу, как звали его в общежитии) - сорок пять, что он не профессор, а простой учитель, что он приехал в Германию с женой, но жена его поселилась где-то отдельно и появляется в вонхайме только в дни выдачи "карманных" денег.
Вопрос этой подозрительно-фиктивной жены очень волновал Тамару Александровну. Всю свою сознательную жизнь она тащила воз домашней, детсадовской и общественной работы, но в середине пятого десятка решила вдруг стать свободной женщиной и пожить для себя. Оставив в "той жизни" взрослых детей и бывшего мужа, Тамара начинала новое существование в гордом одиночестве и собиралась использовать свой "вонхаймовский период" для подыскания подходящего спутника на следующий жизненный этап. Андрей Самойлович был как раз вполне подходящей кандидатурой и главным предметом Тамариных разговоров.
Сима слушала ее энергичные монологи в полуха. Возраст, странная жена и жениховские намерения Тамары Александровны определяли Андрея в разряд "чужих взрослых", общение с которыми ограничивалось беглым "здрассти-досвиданья" при встрече возле стиральной машины.
В прошлую субботу все изменилось.
...Они столкнулись у кассы в супермаркете. "Привет, землячка!" - сказал он, как обычно. "Здравствуйте" - Сима была занята подсчетами - хватит ли денег, - и к тому же она каждый раз боялась, что кассирша ей что-нибудь быстро скажет, а она, Сима, не поймет и будет переспрашивать как дура, и задерживать остальных. Друг за другом стояли в очереди, друг за другом вышли из магазина и почти рядом пошли в общежитие - дорога-то одна. И вдруг пошел дождь - тот самый, что намывал потом Вайсбаховские тротуары целую неделю, - огромные звонкие капли летели вниз рассыпавшимися бусинами.
Спрятаться было некуда - вдоль тротуара тянулись аккуратные садики с цветами или гладко постриженные газоны, - и Сима приготовилась промокнуть до нитки. Но Андрей, шедший чуть впереди, остановился, снял куртку, и с галантно-риторическим "позвольте" накинул ее Симе на плечи. Куртка была большая, просторная и длинная: Сима укрылась с головой, и придерживая ее обеими руками у подбородка, шла, как в плащ-палатке. Рядом вышагивал по лужам Андрей с двумя сумками - мокрый, веселый и совершенно молодой.
Они не разговаривали, и не смотрели друг на друга, просто шли среди падающей воды, дыша разбушевавшейся весной. Возле общежития Сима подумала:"Вот выглянет сейчас любопытная Тамара и все узнает про нас". Что - "все" - Сима не могла бы себе объяснить, и не старалась, увлеченная плавным и головокружительным течением последующих дней. Ничего специально не предпринимая, двигаясь по обычным маршрутам будних дней, они встречались теперь повсюду: в холле, в гладильной, у общего телефона в главном коридоре, у кладовки. Каждый раз это оказывалось очень кстати и было о чем поговорить. Они чувствовали себя как старинные знакомые, которые долго не виделись и теперь старались заполнить этот промежуток, рассказывая и расспрашивая как можно больше.
Позавчера... (Сима прикусила губу - от бесконечных воспоминаний начинала болеть голова, еще бы, всю прошлую ночь...) Раз сто уже был прокручен в памяти тот вечер: как сидели в старой беседке на заднем дворе, как было тепло, несмотря на дождь, как стучали капли по траве и деревянной крыше, как сидела с ними и все никак не уходила белобрысая Наташка Басова, но все равно было замечательно... И на следующий день Сима проснулась с удивительным ощущением счастья, чего с ней давным-давно уже не бывало.
Медленно-медленно, наслаждаясь своим неодиноким одиночеством, переделала утренние дела, а в середине дня узнала от той же Наташки, что Андрей Самойлович уехал - не сказал куда, но видимо, надолго, на несколько дней. "К жене ко своей, небось," - хихикнула Наташка, и у Симы все оборвалось внутри...
Не поверила, не поняла, просидела всю пятницу в каком-то оцепенении и ожидании, но теперь-то уже все ясно - раз так, то ничего не было, ни-че-го. Раз мог уехать, ни слова не говоря, значит, был и остался чужим, значит, вся эта неделя - просто плод разыгравшейся фантазии, всего лишь Симины воздушные замки, и надо просто признать, как факт, что их больше нет...
За дверью послышалось какой-то шорох и в щелке внизу появился краешек белого листа. Не раздумывая, Сима подскочила к двери и рванула ее на себя: в коридоре на корточках сидел мальчишка, один из Азиковых племянников, и смотрел на Симу огромными черными глазищами. Раскаиваясь, что испугала ребенка, Сима тоже села на корточки и спросила, показывая глазами на подсунутую под дверь записку:
– Это... ты чего?
Глядя на странную тетю в упор, мальчишка затараторил громким шопотом:
– А я ничего, а телефон звонил, а моя мама подошла, и хотела вас позвать, а ваша мама говорит, не надо, дорого будет, передайте, что все хорошо и приедет завтра, а я ничего, а моя мама говорит, положи под дверь, и вот.
Чтобы набрать нового воздуха, он замолчал, а Сима взяла с пола записку, дала гонцу конфету и погладила его по жестким прямым волосам.
– Спасибо, беги играй.
На белом листе было выведено узким каллиграфическим почерком:"Все хорошо, квартира хорошая, приедем в воскресенье вечером, мама".
С запиской в руках Сима села на мамину кровать (ее собственная была над маминой - на "втором этаже") и заплакала. Не оттого, что надо было сидеть теперь одной целый вечер, и еще целую ночь, и завтра до вечера, а оттого, что совсем рядом замаячило настоящее, большое одиночество - как только Витя, Ия и мама поселятся в новой квартире. И, может быть, еще от чего-то, о чем наконец-то удавалось не думать...
Когда Сима проснулась, в комнате было темно. Фонарь на краю леса протянул белую линию поперек потолка, на стене поблескивала глянцевая картинка из журнала. Ветер усилился; было слышно, как он треплет деревья и постукивает ветвями кустов под окном. Сима вглядывалась в знакомые предметы, пытаясь окончательно перейти в настоящий мир из того, где она только что блуждала, но ужасный сон, который ей приснился, не хотел забываться.