Чтение онлайн

— Разводи костер! — крикнул он и, выскочив на берег, стал бегать по дороге.

Я торопливо развел костер.

И на этот раз прошло все благополучно. Иван Никифорыч разделся, начал растирать себя мокрыми штанами. Потом ему стало жарко, между тем выглянуло солнце и ласково обогрело нас.

Вскоре после этого пришел Иван Никифорыч на работу, тихий, печальный, неразговорчивый. Мы спросили его, почему он такой грустный. Он тихо нам сказал:

— Ружье у меня скрали.

— Как это вышло? — удивились мы.

— А очень просто. Ходил я на охоту и вот так ушлепался, что еле ноги переставляю. Думаю, дай присяду,, отдохну. Ну и сел возле дороги. Ружье свое рядом положил. Закурил, лег, смотрю в небо. Голубое небо, как небо. Облачка плывут. Вспомнил стишок один: «Тучки небесные, вечные странники...» И про себя думаю: вот мы - охотники, тоже странники вечные, и странники не по неволе, а по охоте. Вот, например, я, хожу-хожу, таскаю, таскаю свои пудовые ботфорты, а толку мало. Будто-неволя какая гонит в лес. Что бы это значило? И вот все хотелось мне найти причину. Думал, думал и уснул. Проснулся, смотрю, солнышко уже к закату спускается. Значит, домой надо к Маргарите подвигаться. Встал. Смотрю. А где же у меня ружье?.. Нету. Вот хорошо!.. Доохотился, что называется, и ружье проспал. Сперли... Подлость какая! Все-таки какой я несчастный человек. Было ружье, и не стало его...

Михаил Иваныч был печник, искусный мастер и в то же время страстный охотник до глухарей. Глядя на него, я мысленно называл его красавцем. Это был, действительно, красавец: крепкий, среднего роста, с добродушным свежим лицом и шелковистой русой бородкой. Серые открытые глаза его всегда сияли весельем.

Как только наступала весна и солнце начинало подниматься день ото дня все выше, Михаил Иваныч мечтательно смотрел на далекий горизонт. Там, в сизой дымке, синела горная цепь, обросшая хвойным лесом. И глаза его при мысли о близкой охоте сияли пуще прежнего. А вечерами дома он доставал из ящика небольшую карту — план лесной дачи и рассматривал ее. На плане собственноручно им были отмечены карандашом небольшие дорожки, тропинки, кружочками — места, где есть глухариные тока, крестиками — лесные избушки. Все это он знал и без карты. Но карта для него в это время была просто олицетворением его мечты. Он брал карандаш и водил им по линиям: мысленно шел по дорожкам, по тропинкам, через болота, через речонки, глухими ельниками, сосновыми борами.

И вот раз апрельским ясным утром мы возвращались с ним с охоты. Солнце уже выплыло над гривой соснового бора, снимая с деревьев и с широких полян упавший за ночь иней.

Перед нами расстилалась широкая просека. Она скатывалась в долину и открывала для глаза неизмеримую даль — лес, горы. Мы шли молча, полной грудью вдыхая свежесть.

Михаил Иваныч вдруг торопливо сунул руку за пазуху, пощупал там что-то и тревожно спросил меня:

— Билет на право охоты у тебя есть?

— Есть.

— То-то.

— А что? — спросил я, не зная, почему вдруг пришла ему эта мысль о билете.

— Видишь?..— показал он вдаль.

У подножия горы стоял всадник.

— Ванька Смолин, лесообъездчик, кого-то караулит. Он в прошлом году меня оштрафовал, пес, и оштрафовал-то зря. Я пошел ружье пристрелять, недалеко в ложок, а он тут как тут. Билета я не взял. Думаю, для чего он на пристрелку. А он: «Давай, и только», записал меня, хотел еще ружье отобрать, да нет... «Протокол составляй, говорю, а ружейко я тебе не отдам...» Ну, потом к земскому начальнику меня, на суд. Присудили платить двадцать пять целковых... Ни за что... Припомню я эту четвертную. Подожди, посмотрим, чего он высматривает? Наверно, начальству своему глухарей ищет. Чортов прислужник...

Мы присели.

— В этом болоте они есть,— продолжал тихо Михаил Иваныч, зорко всматриваясь в болото, что залегло меж гор.

Ждать долго не пришлось, с болота снялся глухарь и улетел.

— Пойдем!

Мы подошли к Смолину. Увидев нас, он нехотя улыбнулся и спросил:

— А билетики у вас есть, господа честные?

Мы показали свои билеты.

— Что, глухарей смотришь? — спросил Михаил Иваныч.— Один в болоте есть... Видел — снялся? Никто его, верно, сегодня не потревожил.

— Не видал,— хитро улыбаясь, ответил Смолин.

— Ну, не ври, не хитри... Знаю я тебя давно.

До трактовой дороги мы дошли вместе, затем Смолин пришпорил коня и уехал.

— Иди, докладывай, чорт черномазый,— сердито проговорил Михаил Иваныч, провожая взглядом Смолина.

Под вечер этого дня мы сидели с Михаилом Иванычем под окном его квартиры. Видим — в легковой двуколке проехал Смолин. С ним рядом сидел упитанный, щеголеватый земский начальник, одетый по-охотничьему. Из двуколки выставились черные стволы дорогого центрального ружья.

Михаил Иваныч ткнул меня локтем в бок и тихо проговорил:

— Повез... Туда, к болоту, не иначе,— и, подумав, решительно добавил, стукнув кулаком по колену:— Не дам!.. Не дам и не дам. Вот помяни меня, что не дам этим паразитам убить глухаря.

Он торопливо поднялся и пошел к соседу.

— Пойду у Алешки Абрамцева лошадь возьму.

Через полчаса Михаил Иваныч верхом на бойком гнедке, с ружьем за плечами, крупной рысью уехал.

Утром другого дня я вышел во двор. Ворота распахнулись, вошел Михаил Иваныч. Он шел горделивой походкой и улыбался. За плечами его висел большой глухарь.

Михаил Иваныч повернулся ко мне спиной, чтобы показать птицу, и проговорил:

— Видал? Вот он, хы!.. С носом они остались.

Я удивился, а он, улыбаясь, начал рассказывать:

— Приехал я к этому болоту, уже смеркаться стало. Смотрю, у избушки, знаешь, у той, что на бугре, костер горит. Я, значит, слез со своего коня, привязал его к избушке, тут, у Теплой горы, и пошел туда. Подошел близехонько к ним. Смотрю — Ванька Смолин чайник кипятит, а земский начальник растянулся на ковре, пузо свое гладит. Ванька перед ним мелким бесом рассыпается: «Иннокентий Григорич, Иннокентий Григорич». А тот, как боров, хрюкает, выпил, должно быть... А Ванька: «Вы спите, Иннокентий Григорич? До глухаря недалеко»... Ладно, думаю, я вам покажу глухаря... Тихонько пришел к своему коню. В избушке на нарах сена полно, задал коню сена, говорю: «Ешь, родимый». А сам в избушку. И чуть не проспал. Только к кромке болота подошел, слышу, и они идут. А глухарь токует в середине. Они с той стороны, а я с этой подхожу. Э, думаю, нет, убить не удастся, сгоню! И вот не могу его разглядеть, ночь-то уж больно- темная была. Он на ели играет. Они все ближе подходят. Танцую я возле елки, а не вижу. И они вот уж близко... Смотрю, у самой вершины глухарь по ветке прогуливается. «А-а, думаю, вот где ты!» Нацелился, а глухарь на этот раз перестал играть. Пощелкивает, насторожился. Я думаю, что мне?.. И бабахнул. Глухарь шасть, на землю упал. Я подскочил, схватил глухаря и был таков. А там кричат: «Кто стреляет? Билет есть у вас?». «Есть», — крикнул я, а сам из болота выбрался, к своему коню, сел на него и дуй не стой. Хы!.. Остались... с билетами со своими.

Вечером мне Михаил Иваныч сообщил:

— Приехали домой оба сердитые... Приходи глухаря

есть. Женка из него пельмени стряпает.

Я любил Михаила Иваныча Савельева. Из года в год мы бывали с ним вместе на охоте. Борода его уже начинала седеть, но он попрежнему был бодрый, веселый, несмотря на то, что много пережил, особенно за годы гражданской войны.

Раз мы пошли с ним на глухариный ток. Он бодро шел и уверенно рассказывал:

— По-моему, никто не знает того места, куда мы идем. Место такое... И не подумаешь, что глухари есть, а они есть. Избушка хорошая там, а сена на нары в избушку я еще зимой -натаскал, когда за белкой охотился... Печка железная... Все честь честью, ночевка что надо.

Но когда мы стали подходить к этому месту, он вдруг остановился.

— Э!.. Стой-ка,—сказал он, зорко всматриваясь вдаль.

— Что?

— В избушке кто-то есть. Смотри.

У опушки соснового леса стояла небольшая хижина, а из трубы ее жиденькими кудрями выходил синеватый дымок.

— Кто бы это мог быть?..— озабоченно проговорил Михаил Иваныч. Шаг его замедлился, стал мягким, неслышным.— Наших глухарей пришли стрелять? Ну, этот номер не пройдет им...

Я не знал, что хочет предпринять мой товарищ. Из избушки доносился тихий говор мужских голосов.