Чтение онлайн

— Шейда! — дико кричала она, размахивая окровавленными руками, объятая пламенем. — Мама, мама! Шейда!

Старуха, всплеснув руками, в смятении закружилась на месте. Схватив котелок с грязной водой, она заковыляла к дому и облила Саяру. Та закричала еще пронзительней, рухнула на пол. Старуха, увидя черный платок Саяры, набросила его на горящее тело. Но шелковый платок был тонок, он вспыхнул, подбавив жару. И Шейда, видя, что не может помочь Саяре, выбежала на улицу, крича о помощи. Ее беззубый рот трясся, гноящиеся глаза блуждали по сторонам, впалая грудь дышала прерывисто.

На крик Шейды сбежались соседи. Они заглядывали в разбитые, закапанные кровью окна, теснясь заполнили комнату, хлопотали вокруг Саяры.

А пламя уже не терзало Саяру. Она лежала в углу комнаты съежившись, тело ее покрыли тряпками, намоченными в кунжутном масле, — затем на циновке понесли в больницу. Много народу — любопытные и жалостливые — сопровождало Саяру до самой больницы. И служитель, видя неподвижное тело, торопливо распахнул во всю ширь больничные двери и узнал в нем девочку, которая час назад так упорно добивалась у него дозволения повидать свою сестру Делишад.

Саяру внесли в просторную комнату с широкими окнами, положили на большую белую кровать.

Наутро приехала Делишад и, услыхав о несчастье, бросилась к Саяре. Она не узнала ее: тело и голова Саяры были обмотаны промасленной марлей; нежные щеки, некогда покрытые персиковым пушком, почернели, тонкие дуги бровей и ресницы исчезли; алые прежде губы были серы, как зола. И лишь вглядевшись в узкую прорезь век, по черным милым глазам, ставшим еще черней, Делишад узнала свою названую сестру.

В коридоре Делишад закрыла лицо руками, плакала, говорила утешавшим ее сиделкам и сестрам:

— Я одна во всем виновата, одна я...

Но — странно — слушавшие Делишад чувствовали, что и они виноваты в несчастье Саяры.

Из дома отца и мужа Саяре приносили сладкий виноградный сок, баранину с яйцом и пряностями, завернутую в соленые виноградные листья, молочный плов с изюмом и абрикосами, посыпанный сахаром, — всё, что так любила Саяра. И всё это стояло теперь на белом больничном столике нетронутое.

Когда сознание Саяры прояснилось, ей было странно, что столько людей хлопочет вокруг нее. И она не роптала, так как знала, что эти люди хотят ей добра.

Только однажды, завидев в дверях папаху Гаджи Гусейна, покрывало Шейды и мышиные усики Хабиба, Саяра испугалась и жалобно застонала. Делишад вытолкала посетителей, но те еще долго топтались в коридоре возле входа в палату в надежде увидеть Саяру.

Теперь Саяра не боялась рассказать про то, что прежде из страха перед родными утаивала. Она пыталась говорить, но мучительный кашель и хрип делали ее речь непонятной. Она жалела, что не пришла в этот дом к этим людям раньше, когда была здорова и сильна и голос ее был звонок.

Зато Хабиб вдоволь говорил о своей молодой жене. Скрипучим шепотом рассказывал он соседям, что Саяра с детства была не в своем уме, что Гаджи Гусейн хитростью заманил его и женил. Он рассказывал, что Саяра была непослушной, вздорной и неумелой в домашней работе и вот по неопытности подожгла себя, хотя Шейда столько раз предупреждала невестку быть осторожней с огнем. Он рассказывал, казалось ему, убедительно, но слушавшие недоверчиво покачивали головами.

Когда Хабиба вызвали к следователю, он до смерти перепугался. Он изворачивался, клялся в своей невиновности, распинался в любви к жене. При этом усики у него дрожали, как у пойманной мыши.

А старуха Шейда целыми днями сидела теперь у стены, покачиваясь из стороны в сторону, как при зубной боли, и слёзы лились из ее гноившихся глаз.

Немалый переполох был и в доме Гаджи Гусейна. Тетка Зарли жалобно плакала, громко причитала Туту. Далее холодная насмешливая Биби-Ханум — желая сказать, что Саяра и Хабиб не пара, — грустно заметила:

— В одной избе двух воздухов не бывает.

Только один Гаджи Гусейн не чувствовал жалости. Напротив, он был зол на сумасбродных своих дочерей: уже вторая гибнет в огне, вместо того чтоб услаждать седины его — покорно работать и рожать ему внуков. Гаджи Гусейн был убежден, что во всех бедах виновна эта горючая чертова жидкость: она оторвала его брата Зейнала от дома и сада отца; она умертвила его дочь Пикя и лишила его немалой прибыли; и вот теперь она хочет отнять у него вторую дочь Саяру. Гаджи Гусейн еще злей ненавидел упрямые башни, выраставшие в окрестных песках и буйной ватагой наступавшие на тихий берег его отцов.

Он был удивлен, когда его вызвали к следователю и повели через селение с милиционером, точно базарного вора.

И еще больше был удивлен он, когда в большом доме, где жил некогда богач Ага Баба, состоялся показательный суд и на суде предстал он, Гаджи Гусейн, и его зять Хабиб, и старуха Шейда. Когда-то Гаджи Гусейн мечтал быть центром внимания в большом доме Ага Бабы, и мечты его, казалось, сбылись: зал был полон сельчан и чужаков, наводнивших родное селение, и незнакомых женщин без покрывал, с любопытством глядевших на Гаджи Гусейна. Но все они, понимал Гаджи Гусейн, рады его унижению. Он отводил глаза и через окно видел краешек родного дома и воздвигнутую им каменную ограду двойной высоты.

Сперва допрашивали Хабиба. Гаджи Гусейн часто слышал свое имя в ответах, которые давал его зять суду. И хотя Гаджи Гусейн не совсем хорошо понимал, о чем говорит Хабиб, он чувствовал, что хитрый зять топит его, точно слепого котенка.

Когда Гаджи Гусейна спросили, судился ли он когда-либо, сердце его ожесточилось: что он, в самом деле, базарный вор или разбойник?

— Я всю жизнь не нарушал законов, которыми жили мои деды и прадеды, — угрюмо и гордо сказал Гаджи Гусейн.

— Смотри! — сказал ему тогда председатель, указывая на красное полотно на стене.

Все обратили взоры на полотно, и шорох пронесся по залу оттого, что все разом стали читать написанное. Гаджи Гусейн тоже хотел прочесть написанное, но взор его точно уперся в ночную зимнюю тьму: надпись была на новом алфавите. Тогда председатель прочел вслух слова Ленина на плакате: «Из тех законов, которые ставили женщину в положение подчиненное, в советских республиках не осталось камня на камне».

И он разъяснил сельчанам эти слова с терпеливой настойчивостью, так как знал, что есть еще в зале люди, таящие в своем сердце верность старому закону.

Гаджи Гусейн слушал, глядя в окно, и, казалось, воочию видел, как рушится воздвигнутая им двойной высоты каменная ограда, которую он считал нерушимой, вовеки веков незыблемой, точно памятники на старом кладбище.

Саяра пролежала в больнице несколько месяцев. Когда ее раны зажили, уже была весна. Красные маки, желтые цветы гусиного лука, синие казачки цвели на зеленеющих склонах холмов.

Саяра наблюдала, как раны ее затягиваются свежей розовой кожей и как наполняются силой мускулы, и в сердце ее закрадывалась тревога, потому что близился час ее возвращения в дом отца или мужа. Делишад понимала эту тревогу.