Чтение онлайн

«Всем известно, что в прозодежде на койке лежать воспрещается. Иначе нарушается гигиена жилых помещений, портится постельное судовое белье. Известно это также матросу Гуцаю, дважды получившему выговор. Но Гуцаю это как с гуся вода. Приходит он со шкерки или с утиля и — в грязной робе и сапогах — на койку. Когда Гуцаю сказали, что напишут про него в стенгазету, он в ответ пошутил: «пиши, да не спеши!» Ну, мы пошутим: «пусти кое-кого за стол, она и ноги на стол».

Я вернулся к столу.

— Ясно? — спросил Бажанов.

Я кивнул головой.

— А дальше что будет? — спросил я.

— Поживем — увидим, — сказал он уклончиво и. широко расставляя ноги, покачиваясь, пошел за прибавкой ухи.

То ли я на него загляделся, то ли задумался, — уха моя перехлестнулась через край тарелки, разлилась по столу. Черт возьми, уже здорово качало! А когда я вышел на палубу и взглянул на море, я не узнал его — так изменились непостоянные воды Баренцева моря. Холодные темные волны, словно гигантские мячи, катились наперерез траулеру с враждебной поспешностью, и высокий форштевень «Коммуны» саблей рубил эти упругие, как резина, шары, оставляя по бокам белые пенистые борозды.

Ветер и море разыгрывались всё кипучей, и в судовом журнале в графе «направление и сила ветра» появилось «OSO (6—7)», что означает: ветер ост-зюйд-ост, восточно-юго-восточный, сильный-крепкий. А в графе «состояние моря» цифра «6» сменилась упорной семеркой, означающей большое волнение.

Траулер сильно трепало, но никто, казалось, не придавал этому чрезмерного значения. Всё так же точно, по часам, шел подъем и спуск трала, хотя теперь это стоило немалых усилий матросам и вконец осипшему от резкого ветра тралмейстеру. Особенно трудно приходилось при подъеме и спуске трала в тех случаях, когда судно оказывалось бортом к ветру, — грозила опасность затащить под себя трал и порвать его. Тогда уже без препятствия врывалась вода через отверстия в фальшборте, а то и просто дерзко через него перехлестывала, разбиваясь высокими брызгами и заливая матросов по пояс. Иной раз казалось, что траулер вот-вот зачерпнет воду краем фальшборта, будто ковшом, и наполнится холодной гибельной водой. Но траулер успевал каждый раз вовремя повернуться.

Красная шапка Гуцая, как птица, металась над палубой.

В один из таких резких кренов заело лебедку. Матрос растерялся, стал судорожно дергать рычаг, выпустил его из рук, а ускользнувший канат продолжал волочить огромное тело трала, затягивая его и грозя распороть. Яростные «эй, трави!» тралмейстера раздавались в воздухе громко и пусто, как холостые снаряды.

Тогда Гуцай рванулся к лебедке, схватил рукой бегущий канат и сильным рывком сбросил его с вращающегося вала. То же самое проделал он и со вторым канатом. Они ослабли, повисли, как мертвые змеи, и трал остановился. Он висел над палубой, наполненный рыбой.

Гуцай, бледный, отошел от лебедки и повернул руки ладонями вверх. Все столпились вокруг него. Кожа на правой руке была сильно содрана.

Гуцай оглядел товарищей, махнул рукой, решительно взялся за узел кутка, рванул его и сбросил всю рыбу в ящик.

После ужина Бажанов и я поднялись к капитану. За кружкой чая зашел у нас разговор о поведении Гуцая во время аварии с тралом. Бажанов хвалил матроса Гуцая за смелость, находчивость. А капитан долго хмурился и только в конце разговора признал, что если б не этот дьявол Гуцай, к черту пропал бы новенький трал.

Дверь вдруг раскрылась, и вошел сам герой.

— Ну, что тебе? — спросил капитан.

— Да вот рука... — сказал виновато Гуцай и протянул руку.

Она была большая, тяжелая, сильная — рука матроса-чернорабочего. Гуцай держал ее ладонью кверху, будто прося чего-то. В трещинах и морщинах ее чернела застрявшая грязь, а у сгиба, ближе к пальцам, кожа ладони была глубоко содрана, и вокруг раны началось покраснение.

— Знаешь ведь, кто у нас доктор, — кивнул капитан на Бажанова, — пусть он посмотрит.

— Да ну его! — вдруг разозлился Гуцай и, убрав руку, вышел из рубки.

— Я эту публику знаю, — махнул рукой капитан, точно досадуя, что только что признал заслугу Гуцая. — Добром с таким не сладишь.

К ночи рука у Гуцая разболелась, и капитан послал к нему в кубрик Бажанова. Я пошел с ним в качестве парламентера.

Гуцай лежал на койке лицом к стене. Его рука была теперь замотана тряпкой сомнительной чистоты. Он даже не счел нужным повернуться и продолжал лежать в своем логове, как ленивый тюлень. Но Бажанов стал метать в него слова хитрости и ими, словно гарпунами, вытянул Гуцая из его логова и взял в руки. С ловкостью и осторожностью он отлепил присохшую к ране тряпку.

— Рыбий доктор... — пробормотал Гуцай.

— Рыбий? — переспросил Бажанов с неожиданной силой и суровостью. — Тебя, дурак, я пришел лечить, а не рыбу. — Ну, разве ты рыба? — сказал он, смягчившись. Затем он принес из камбуза в тазике теплую воду, отмочил и обмыл загрязненную руку Гуцая. Потом сделал спиртовой компресс, укутал, перевязал руку ватой и каким-то теплым платком, приказав строго-настрого не снимать компресса до утра.

— А если сниму, ты что со мной сделаешь? — спросил Гуцай. — Опять в газете зарубишь?

Но Бажанов не намерен был распространяться.

— Прочтешь сам, увидишь, — сказал он и вышел из кубрика.

Наутро Гуцаю сообщили, что про него опять что-то написано в стенгазете. Пронзенный обидой, он, несмотря на боль в руке, помчался в салон. Он впился глазами в газету и нашел свою фамилию, но в этот раз — к удивлению своему — не по соседству с упреком или с колючей насмешкой. Злиться ему сейчас было не на что: узкая полоса четкого, полупечатного шрифта говорила о похвальном поведении матроса Гуцая во время аварии с тралом, о смелости и находчивости матроса Гуцая и даже предлагала премировать его за спасение трала.

Я видел, как Гуцай отошел от газеты. Чуждое ему выражение — то ли изумления, то ли смущения — появилось и долго оставалось на его обычно задорном и резком лице. «Стенновка», видно, имеет и другие слова, кроме колючих, как окуньи кости, и бранных. И в твоей власти сделать так, чтоб тут про тебя говорили иные слова, от которых приятно на сердце и вместе с тем почему-то даже неловко...

А траулер продолжал свой путь, и трал то и дело наполнял свое ненасытное чрево. Матросы шкерили рыбу, и кровь текла обильно по настилам, и летели тресковые головы в люк.

Пришел салогрей и стал подбирать одну за другой в корзинку тресковую печень, будто садовник плоды. Гуцай, направлявшийся на бак, столкнулся лицом к лицу с салогреем. Щеки того были повязаны платком — болели зубы, — и узелок от платка петушиным гребнем порхал над головой салогрея. Было, конечно, над чем подтрунить, посмеяться. Но Гуцай в этот раз не задел салогрея и молча прошел в кубрик.

Вечерами я частенько сиживал в кубрике у кочегаров, слушал их разговоры. Не знаю почему — на траулере я с ними больше, чем с остальными, подружился. Кочегар Леонид подарил мне альбом, а позже, во время своего отпуска, приезжал ко мне в Ленинград. С Борисом Васиным мы провели вместе немало приятных часов, с кочегаром Шпендицким я до сих пор переписываюсь. В ту пору, когда шаткая палуба была нашей землей, они поверяли мне свои нехитрые тайны и страсти, жаркие, как пламя их топок.