Рассуждения о Франции
Шрифт:
Конституция Кондорсе [145] никогда не была подвергнута испытанию, она этого и не стоила; та конституция, которую ей предпочли и которая являлась делом (стр.93 >) рук нескольких головорезов, [146] нравилась, однако, им подобным, а фаланга ее почитателей благодаря Революции немалочисленна во Франции; таким образом, если все брать в расчет, за сегодняшней конституцией среди всех трех стояло наименьшее число заговорщиков. В первичных ассамблеях, которые ее принимали (судя по тому, что заявляют правители), многие их участники наивно написали: принято за неимением лучшего. Таково, действительно, общее настроение Нации. Она подчинилась из-за усталости, отчаявшись найти что-то лучшее: при переизбытке зол, ее удручающих, она поверила, что может перевести дух под этим чахлым деревцем; она предпочла дурную гавань бушующему морю; но нигде не было видно убежденности и сердечного согласия. Если бы эта конституция была создана для Французов, то благодаря непобедимой силе опыта она каждодневно приобретала бы новых сторонников: однако происходит как раз обратное; ежеминутно видны новые отступники от демократии: только равнодушием, только страхом держится трон Пентархов; [147] самые проницательные и самые беспристрастные путешественники, объездив Францию, единодушно заявляют: Это Республика без республиканцев.
145
11 октября 1792 г. Конвент назначил Конституционный комитет в составе девяти членов. Именно Кондорсе был докладчиком по проекту конституции и ее вдохновителем.
146
После государственного переворота 31 мая 1793 г. против Бриссо и Жиронды восторжествовавшие монтаньяры добились включения в Конституционный комитет, созданный 11 октября 1792 г., пяти новых членов. Ими были Эро де Сешель, Рамель, Сен-Жюст, Матье и Кутон. Написал новую Конституцию II года Эро де Сешель. Он представил ее 11 июня Конвенту, проект был принят тринадцатью днями спустя, т. е. 24 июня 1793 г.
Напомним, что Кондорсе как жирондист был арестован и в тюрьме покончил с собой (Прим. пер.)
147
Пяти членов Директории.
Но если сила правителей вся целиком коренится в любви подданных, в чем столь много увещевали королей; если страх сам по себе есть недостаточное средство поддержания суверенитетов, то что же должны мы думать о французской Республике? (стр.94 >)
Откройте [148] глаза и вы увидите, что она не живет. [149] Какой громадный аппарат! какое множество пружин и колес! как грохочут сталкивающиеся одна с другой части! какое великое множество людей, занимающихся устранением произведенного ущерба! Все возвещает о том, что природа не имеет никакого отношения к этим движениям; ибо первая черта ее творений есть мощь, к которой добавляется экономия средств: поскольку все размещается на своих местах, нет никаких сотрясений, никаких колыханий. Из-за слабости всех трений нет никакого шума, и это молчание величественно. Именно так в физической механике — полным равновесием, сбалансированностью и точной симметрией частей — достигается то, что сама торжественность движения предстает перед удовлетворенным глазом как покой. (стр.95 >)
148
Перед этой фразой был следующий текст, зачеркнутый в рукописи:
«Своими собственными силами человек создает лишь автоматы, это Вокансон, подражающий творениям; чтобы быть Прометеем, надо вознестись на небеса».
149
Здесь находится текст, зачеркнутый в рукописи:
«Как поддерживает себя французское правительство? — тюремными заключениями, обысками на дому, проводимыми Военными комиссиями, проскрипциями, всеми революционными мерами. Оно выдаст карточку, по которой разрешается есть хлеб. Оно кормит шестьсот тысяч жителей Парижа как птиц в клетке, и еду они получают, как из клюва, с кончика штыка. Пушки, направленные на галереи для гулянья, поддерживают в них порядок и веселье; в сем спектакле правительство есть все: это оно его представляет, это оно поет, это оно аплодирует. Его солдаты окружают зал и всегда готовы взять его приступом. Ночью ли, днем ли солдаты следят за гражданами, а другие солдаты смотрят за этими солдатами. Города находятся на военном положении, и Военные комиссии затмевают собой суды. Какой громадный аппарат! Посмотрите, сколько людей заняты тем, что приводят в движение этот манекен! Шарниры, которыми снабдили все его сочленения, делают манекен слабым вместо того, чтобы сделать его гибким. Брусья, продетые под мышками, держат его в стоячем положении. Он поворачивает голову, когда рука ею вертит. Он идет вперед, движимый внешней силой, которая заставляет его передвигать одну ногу за другой. Но именно все эти умножающиеся подпорки доказывают его ничтожество. В них не было бы нужды, если бы дух говорил ему: Иди!».
Таким образом, суверенитет полностью отсутствует во Франции. Все искусственно, все насильственно, все предвещает, что подобный порядок вещей не может быть прочным. [150]
Современная философия одновременно слишком материальна и слишком самонадеянна, чтобы увидеть истинные пружины политического мира. Одно из ее безумий составляет вера в то, что какое-то собрание может учредить нацию; что конституция, то есть совокупность основных законов, которые годятся для нации и которые должны снабдить ее той или иной формой правления, представляет собой такое же произведение, как любое иное, требующее лишь ума, знаний и упражнений; что можно обучиться своему ремеслу основателя, и что люди, однажды это замыслив, могут сказать другим людям: соорудите нам правление, как говорят рабочему: соорудите нам пожарный насос или чулочновязальный станок.
150
Следующий текст был зачеркнут в рукописи:
«Наблюдатели, заблуждающиеся на этот счет, отдают дань традиции их века, смертный грех которого состоит в том что он разошелся с духовным миром. Если наша философия абсурдна, то потому, что она вся механистична».
Однако есть истина столь же доказуемая в своем роде, как теорема в математике: что никакое великое учреждение не является результатом обсуждения, что человеческим произведениям присуща бренность, соответствующая количеству людей, в них участвующих, и научному и рассудочному снаряжению, которое к ним применяется априори.
Писаная конституция, подобная той, которая правит сегодня Французами, является лишь автоматом, который имеет одни внешние формы жизни. Человек, предоставленный своим собственным силам, есть в (стр.96 >) лучшем случае изделие Вокансона; [151] чтобы быть Прометеем, надо вознестись на небеса; ибо законодатель не может себе подчинять ни силой, ни рассудком. [152]
151
Жак де Вокансон (1709–1782) был одним из величайших французских механиков. Он родился в Гренобле, где Местр мог его встретить. Бго автоматы, такие как Игрок на флейте, Игрок на тамбурине или Утка, сделали Вокансона знаменитым во всей Европе. Его изобретательный ум особенно хорошо развернулся в деле улучшения шелковых мануфактур и ткацких станков.
152
Руссо. Об общественном договоре, кн. II, гл. VII. Надо без устали наблюдать за этим человеком и застигать его каждый раз, когда он по рассеянности изрекает какую-либо истину. (Прим. Ж. де М.)
Можно сказать сейчас, что опыт произведен; внимательность изменяет тем, кто говорит, что французская конституция идет вперед: конституцию принимают за правление. Последнее представляет собой весьма развитый деспотизм, который лишь слишком быстро шагает; но конституция существует разве что на бумаге. Ее соблюдают, ее нарушают в зависимости от интересов правителей; [153] народ ни за что не считают, и оскорбления, которые его господа ему наносят, облекая в формы уважения, вполне способны излечить его от заблуждений.
153
Члены Конвента с помощью Декрета о двух третях продлили свои полномочия законодателей: две трети депутатов, которых предстояло избрать, обязательно должны были состоять из выбывающих членов Конвента. Почти единственный в своем роде пример циничного презрения к обыкновениям в области конституционного права.
Жизнь правления в некотором роде столь же реальна, как жизнь человека; ее чувствуешь или, лучше сказать, ее видишь, и никто не может ошибиться на этот счет. Я умоляю всех Французов, имеющих совесть, спросить себя, не пришлось ли им совершить известное насилие над собой, чтобы наделить своих представителей званием законодателей; не вызывает ли у них это церемониальное и куртуазное звание легкого напряжения, несколько напоминающего то, которое они испытывали, при старом порядке, когда им (стр.97 >) хотелось протитуловать Графом или Маркизом сына королевского секретаря?
Всякая честь идет от Бога, говорит старец Гомер; [154] он говорит как святой Павел, буквально его словами, не совершая, однако плагиата. Доподлинно, что от человека не зависит передача этого неизъяснимого свойства, называемого достоинством. Одному суверенитету по преимуществу принадлежит честь; именно из него, как из обширного водоема, она проливалась, будучи исчислена, взвешена, измерена, на сословия и на отдельных людей.
154
Илиада. 1, 178. (Прим. Ж. де М.)
«Всякая честь идет от Бога» — не совсем верный перевод полустишья.
Перевод Н.И. Гнедича: «Храбростью ты знаменит; но она дарование бога».
Я заметил, что одного члена законодательного корпуса, заявившего публично и письменно о своем РАНГЕ, подняли на смех газеты, ибо в действительности никакого ранга во Франции нет, а есть лишь власть, которая обязана единственно силе. Народ видит в одном депутате лишь семьсот пятидесятую часть [155] власти, могущей причинить немало зла. Уважаемым депутат является отнюдь не потому, что он депутат, но потому, что он достоин уважения. Все, без сомнения, желали бы, чтобы была произнесена речь Г-на Симеона о разводе, [156] но все предпочитали бы, чтобы произнесена она была в легитимном собрании. Может быть, я заблуждаюсь, но та заработная плата, которую с помощью тщеславного неологизма называют жалованием, предупреждает, мне кажется, против французского представительства. В свободном, благодаря закону, и независимом, благодаря (стр.98 >) своему состоянию, англичанине, который приезжает в Лондон за свой счет, чтобы представлять Нацию, есть что-то внушительное. Но эти французские законодатели, взимающие с Нации пять или шесть миллионов ливров за то, что они наделяют ее законами; эти изготовители декретов, осуществляющие национальный суверенитет при условии получения восьми мириаграммов пшеницы в день, [157] живут за счет своей возможности законодательствовать; такие люди, по правде говоря, весьма мало впечатляют ум; и если спросить себя, чего же они стоят, то воображение не может удержаться от того, чтобы не оценивать их в пшенице.
155
Согласно Конституции III года, общее число депутатов обоих Советов устанавливалось в 750 человек.
156
Депутат от департамента Буш-дю-Рон в Совете старейшин Симеон выразил свое отрицательное отношение к разводу 5 плювиоза V года (24 января 1797 г.).
157
Конституция III года установила размер годового жалования парламентариям в 3000 мириаграммов пшеницы.
Мириаграмм — вес в 10.000 граммов. (Прим. пер.)
В Англии эти две магические буквы — М.Р., [158] присоединенные к самому безвестному имени, сразу же его возвышают и дают ему право на отличный брачный союз. Во Франции человек, который домогался бы места депутата для того, чтобы добиться заключения в свою пользу неравного брака, очевидно, просчитался бы весьма серьезно.
Ибо всякий представитель — любое, все равно какое орудие ложного суверенитета — может вызывать только любопытство либо страх.
Невероятная слабость одинокой человеческой власти такова, что она сама не может даже узаконить какое-либо платье. Сколько докладов было представлено Законодательному корпусу относительно одежды его членов? По меньшей мере три или четыре, но всегда напрасно. За границей продают изображения этих прекрасных костюмов, в то время как парижское мнение их не признает.
158
Член Парламента — Member of Parliament (англ.).
Обычная одежда, современница великого события, может быть узаконена этим событием; тогда черты, ее (стр.99 >) отличающие, избавляют ее от господства моды: в то время как другие одежды изменяются, эта остается все такой же, и уважение окружает ее навсегда. Примерно таким же образом создаются одеяния высших должностных лиц.
Для того, кто все подвергает рассмотрению, может быть любопытным наблюдение, согласно которому из всех революционных убранств единственно утвердились в какой-то степени перевязь и султан, принадлежащие кавалерии. Они продолжают существовать, хотя и поблекли, как те деревья, уже лишенные питательных соков, но еще не потерявшие красоты. Государственный чиновник, украшенный этими опозоренными знаками, немало походит на разбойника, блистающего в одеждах человека, только что им раздетого.
Я не знаю, хорошо ли я читаю, но везде я прочитываю ничтожество этого правления.
Пусть особое внимание будет обращено на следующее: именно победы Французов создали иллюзии относительно прочности их правления: блеск военных успехов ослепляет даже людей здравомыслящих, которые не замечают прежде всего того, до какой степени эти успехи не причастны к устойчивости Республики.
Нации одерживали победы при всевозможных правлениях: и даже революции, возбуждая умы, ведут к победам. Французам всегда будет сопутствовать успех в войне при твердом правлении, у которого достанет ума презирать их, восхваляя, и бросать их на врага как ядра, обещая им эпитафии в газетах.