Рассуждения о Франции
Шрифт:
Показывая, что это соображение есть лишь часть общей истины исключительнейшей важности, я мог бы высказать интересные вещи, но я опасаюсь уйти в сторону: я предпочитаю обойтись без промежуточных ступеней и прямо перейти к итогам.
Между теорией политики и законодательством существует такая же разница, как между поэтикой и поэзией. Знаменитый Монтескье в общей шкале умов является по отношению к Ликургу тем, чем является Батте [134] по отношению к Гомеру или Расину.
134
Аббат Шарль Батте (1713–1789) был известен своими работами по риторике и своими переводами; в частности, он перевел на французский язык поэтические произведения Ариосто и Горация.
Более того: оба эти дарования положительно исключают друг друга, как это обнаружил пример Локка, сильно споткнувшегося тогда, когда ему пришло в ум желание составить законы для американцев. Я видел, как один великий любитель Республики серьезно сетовал на то, что Французы не заметили в произведениях Юма работы под названием Проект совершенной Республики. — О coecas hominum mentes!. [135] (стр.87 >)
Если перед вами оказывается обычный человек, обладающий здравым смыслом, но никогда и ни в каком жанре не проявивший какого-либо внешнего признака своего превосходства, то вы отнюдь не в состоянии утверждать, что он не может быть законодателем. Нет никакого основания сказать да или нет; но если речь идет о Бэконе, о Локке, о Монтескье и т. д., то говорите нет без колебаний; поскольку явленный уже ими талант доказывает, что иной дар у них отсутствует. [136]
135
О люди, слепые умом (лат.).
136
Платон, Зенон и Хрисипп оставили после себя буквы и слова; но Ликург оставил деяния (Плутарх, Жизнь Ликурга). Нет ни одной разумной идеи в мире морали и политики, которая укрылась бы от здравого смысла Плутарха. (Прим. Ж. де М.). Этого примечания нет в рукописи, оно добавлено в издании 1821 г.
Естественным представляется приложение принципов, изложенных мною выше, ко французской конституции; но уместно рассмотреть ее с особой точки зрения.
Самые великие противники французской Революции чистосердечно должны согласиться с тем, что Комиссия Одиннадцати, которая выработала последнюю конституцию, судя по всем внешним признакам, обладает большим умом, чем ее произведение, и что она, может быть, сделала все, что могла сделать. Для письменной обработки Комиссия располагала противоречивыми материалами, которые не позволяли ей следовать принципам; и одно лишь разделение властей, хотя и разделять их будет, вроде, только стенка, [137] является все же прекрасной победой, одержанной над предубеждениями нынешнего дня.
137
Ни в коем случае оба Совета не могут собираться в одном и том же зале. — Конституция 1795 г., раздел V, ст.60. (Прим. Ж. де М.).
Но речь идет только о достоинстве, внутренне присущем конституции. В мой замысел не входит изыскание особых изъянов, которые удостоверяют нас в том, что она не может быть прочной; вообще, все в этом (стр.88 >) отношении было сказано. Я укажу лишь на ошибку в теории, которая послужила основой этой конституции и которая ввела в заблуждение Французов с самого начала их Революции.
Конституция 1795 года, точно так же, как появившиеся ранее, создана для человека. Однако в мире отнюдь нет общечеловека. В своей жизни мне довелось видеть Французов, Итальянцев, Русских и т. д.; я знаю даже, благодаря Монтескье, что можно быть Персиянином, но касательно общечеловека я заявляю, что не встречал такового в своей жизни; если он и существует, то мне об этом неведомо.
Имеется ли такая страна во вселенной, где нельзя было бы встретить нечто вроде Совета пятисот, Совета старейшин и Директории с пятью членами? Эта конституция может быть предложена любым человеческим общежитиям, начиная с Китая и кончая Женевой. Но конституция, которая создана для всех наций, не годится ни для одной: это чистая абстракция, схоластическое произведение, выполненное для упражнения ума согласно идеальной гипотезе(б) и с которым надобно обращаться к общечеловеку в тех воображаемых пространствах, где он обитает.
Что же есть конституция? не является ли она решением следующей задачи?
При заданных населении, нравах, религии, географическом положении, политических отношениях, богатствах, добрых и дурных свойствах какой-то определенной нации найти законы, ей подходящие.
Однако эта задача не была даже поставлена в конституции 1795 года, которая помышляла лишь об общечеловеке. (стр.89 >)
Все вообразимые доводы объединяются ради установления того, что божественная печать не коснулась этого произведения. — Это всего лишь тема. [138]
138
В старинном значении речи, сочиняемой школьником на заданную тему.
Таким образом, уже в настоящий момент — сколько признаков разрушения!
Глава седьмая.
ПРИЗНАКИ НИЧТОЖЕСТВА ВО ФРАНЦУЗСКОМ ПРАВЛЕНИИ.
(стр.102 >) Законодатель подобен Создателю: он трудится не вечно; он производит на свет, а затем отдыхает. У всякого истинного законодателя есть своя Суббота, и прерывность — его отличительная черта; таким образом Овидий изрек истину первостатейную, когда сказал:
Quod caret alterna recquie durabile non est. [139]
139
Her., IV, 89.
«Прочности первый залог — положенья обратного отдых». — Овидий. Героини. IV, 89 (пер. с лат. Ф.Ф. Зелинского).
Если бы совершенство было уделом человеческой природы, то всякий законодатель выступал бы лишь единожды; хотя все наши произведения несовершенны и по мере повреждения политических учреждений Суверену приходится идти им на помощь с новыми законами, но все же человеческое законодательство приближается к своему образцу путем той прерывности, о которой я только что говорил. Отдых столь же его возвышает, что и первоначальное дело: чем больше оно совершает работы, тем более его произведение является человеческим, то есть непрочным.
Обратитесь к трудам трех национальных собраний Франции — какое необыкновенное количество законов!
Начиная с 1 июля 1789 года и по октябрь 1791 года, национальное собрание приняло их в числе: 2557.
законодательное собрание за одиннадцать с половиной месяцев приняло: 1712. (стр.91 >)
Национальный Конвент, с первого дня Республики и по 4 брюмера 4-го года (26 октября 1795 г.), за 57 месяцев, принял: 11210.
ИТОГО — 154792. [140]
Я сомневаюсь, что три рода Королей Франции произвели на свет собрание такой силы. Когда размышляешь об этом бесконечном количестве законов, то испытываешь поочередно два весьма различных чувства: первое есть восхищение или, по меньшей мере, удивление; вместе с г-ном Бёрком [141] удивляешься тому, что эта нация, легкомыслие которой вошло в пословицу, породила столь упорных тружеников. Здание этих законов есть творение Атлантово, вид которого ошеломляет. Но удивление сразу же переходит в жалость, когда подумаешь о ничтожестве этих законов; и тогда видишь лишь детей, которые убиваются ради построения огромного карточного дома.
140
Этот подсчет, произведений во Франции, привела одна иностранная газета в феврале 1796 г. Это число — 15479 законов за менее чем шесть лет — мне уже казалось весьма правдивым, пока я не обнаружил среди моих записей утверждение одного весьма любезного журналиста, безусловно полагающего в своих блестящих листках (Котидьен за 30 ноября 1796 г., № 218), что французская Республика обладает двумя миллионами и несколькими сотнями тысяч напечатанных законов и миллионом восьмистами тысячами ненапечатанных законов. — Что касается меня, то я с этим согласен. (Прим. Ж. де М.)
141
В своих Размышлениях о революции во Франции, 1790.
Почему столь много законов? — Потому что нет никакого законодателя.
Что сделали так называемые законодатели в течение шести лет? — Ничего; ибо разрушение не есть созидание.
Не устаешь от созерцания невероятного зрелища нации, наделившей себя тремя конституциями за пять лет. [142] Ни один законодатель не колебался; он говорит (стр.92 >) fiat [143] на свой лад, и махина движется. Несмотря на различные усилия, которые предприняли в этом смысле три собрания, дела шли все хуже и хуже, поскольку сочинению законодателей все более и более не хватало постоянного одобрения Нации.
142
Конституции 3 сентября 1791 г., 24 июня 1793 г. и 5 фрюктидора III года (22 августа 1795 г.).
143
Да совершится! (лат.).
Конституция 1791 года несомненно представляет собой прекрасный памятник безумству; необходимо, однако, признать, что этот памятник вызвал восторг Французов; и большинство нации с охотой, хотя и очень безрассудно, принесло присягу Нации, Закону и Королю. Французы до такой степени увлеклись той конституцией, что спустя много времени, когда вопрос о ней больше не стоял, довольно часто среди них слышались речи о том, что для возвращения к истинной монархии надо бы пройти черезконституцию 1791 года. В сущности, это походило на то, как если бы сказали, что для возвращения из Азии в Европу надобно пройти через луну; но я говорю только о факте. [144]
144
Один умный человек, у которого имелись свои причины для того, чтобы хвалить эту конституцию, и который движим абсолютным желанием представить ее памятником запечатленного разума, соглашается, однако, что, если не говорить об ужасе, внушаемом двумя палатами и ограничением вето, она содержит еще много других анархических принципов (20 или 30, к примеру). Читайте «Взгляд на Французскую революцию друга порядка и законов», сочинение Г-на М…(Г-н генерал де Монтескье. (Прим. Ж. де М.)) Гамбург, 1794, с.28 и 77. (Coup d'oeil sur la Revolution francaise, par un ami de l'ordre et des lois). Но то, что следует далее, более занимательно. Эта конституция, пишет автор, грешит не тем. что она содержит, но тем, что ей недостает. Там же, с.27. Само собой разумеется: конституция 1791 г. была бы совершенной, если бы она была создана: это Аполлон Бельведерский за вычетом статуи и пьедестала. (Прим. Ж. де М.)