Чтение онлайн

Остановим теперь взгляд на неслыханном преследовании национальной церкви и ее служителей; это один из самых занимательных ликов революции.

Нельзя было бы [53] отрицать, что духовенство во Франции нуждается в возрождении; и хотя я далек от (стр.35 >) соглашательства с пошлыми разглагольствованиями о клириках, мне все-таки представляется бесспорным, что богатство, роскошь и общая склонность умов к распущенности ввергли в упадок это великое сословие; что часто под мантией с капюшоном можно было обнаружить рыцаря вместо апостола; и что, наконец, во времена, непосредственно предварявшие Революцию, духовенство, почти так же как армия, потеряло то место, которое оно занимало в общественном мнении.

Первым ударом, нанесенным Церкви, явился захват ее собственности, [54] вторым была конституционная присяга: [55] и с этих двух тиранических действий началось возрождение.

Присяга просеяла священнослужителей, если можно так выразиться. Все, кто присягнул, за несколькими исключениями, на которых позволительно не останавливаться, обнаруживали, что постепенно погружаются в бездну преступлений и позора: общественное мнение оказалось единодушным по отношению к этим отступникам.

Верные священнослужители, отличившиеся перед этим самым мнением первым проявлением твердости, затем еще более прославили себя бесстрашием, с которым они смогли встретить страдания и даже смерть во имя защиты своей веры. Избиение кармелитов [56] (стр.36 >)сравнимо с наиболее потрясающими в этом роде событиями в церковной истории.

Тирания, тысячами их изгнавшая с родины, без всякого правосудия и без всякого стыда, есть самое возмутительное, что можно только представить; но и в этом деле, как и во всех других, преступления тиранов Франции становились орудиями Провидения. Вероятно, необходимо было, чтобы французские священнослужители показали себя иностранным нациям; они стали жить среди протестантских наций, и это сближение намного умерило ненависть и предубеждения. Время значительной эмиграции духовенства, в частности, французских епископов в Англию, особенно кажется мне замечательным. Конечно, произносились слова мира! Конечно, возникали замыслы о сближении в ходе этой необычайной встречи! Когда выражались бы только совместные устремления, то и этого было бы немало. Если когда-либо христиане придут к сближению, к которому все предрасполагает, то призыв должен исходить от церкви Англии. Пресвитерианство было произведением французским, следовательно, произведением чрезмерным. Мы слишком далеки от приверженцев веры, столь мало содержательной: нет способа прийти с ними к согласию. Но англиканская церковь, касающаяся нас одной рукой, другой дотрагивается до тех, к которым мы не можем дотянуться; и хотя в некотором роде она является мишенью для ударов с обеих сторон, представляя собой немного странную картину восставшего, проповедующего послушание, она очень ценна, однако, в других отношениях и может рассматриваться как одно из тех средств в химии, которые способны связать несовместимые по своей природе элементы.

Поскольку имущество духовенства растащено, презренные мотивы долго еще не будут поставлять в его ряды новых служителей; таким образом, все обстоятельства благоприятствуют подъему этого сословия. (стр.37 >)Вообще, есть основания полагать, что размышление над делом, которое, как кажется, на него возложено, придаст духовенству меру воодушевления, приподнимающую человека над самим собой и приводящую его в состояние великих свершений.

Добавьте к этим обстоятельствам брожение умов в некоторых частях Европы, пылкие идеи нескольких замечательных людей и некое беспокойство, особенно в протестантских странах, охватывающее религиозные характеры и подвигающее их на необыкновенные пути.

Взгляните в то же время на бурю, которая грохочет над Италией; Риму, равно как и Женеве, [57] угрожает держава, полностью отвергающая церковь, в Голландии верховенство национальной религии отменяется декретом Национального конвента. Если Провидение что-либо стирает, то, несомненно, для того, чтобы написать что-то заново.

Замечу еще, что когда в мире утвердились великие верования, им благоприятствовали великие завоевания и образование великих суверенитетов: причина этого очевидна.

Наконец, что должно случиться в переживаемые нами времена в итоге этих необыкновенных сочетаний, которые смутили всяческое человеческое благоразумие? По правде говоря, заманчиво предположить, что политическая революция есть лишь второстепенная часть великого замысла, который развертывается перед нами с ужасающим величием.

Первым делом я говорил о господстве Франции над остальной Европой. Провидение, всегда соизмеряющее средства с целью и наделяющее нации, как и (стр.38 >) человеческие существа, необходимыми для осуществления их предназначения органами, именно французской нации предоставило два орудия и, если можно так выразиться, две руки, которыми она движет мир, — язык и дух прозелитизма, образующие основу ее характера: так что она всегда имела потребность и власть влиять на людей.

Мощь, я чуть было не сказал монархическая власть, французского языка очевидна: в крайнем случае можно лишь притвориться сомневающимся. Что же касается духа прозелитизма, то он знаком как солнце: от торговки модными нарядами до философа — у всех это выдающаяся черта национального характера.

Обыкновенно этот прозелитизм принимают за нелепость, и действительно, он часто заслуживает такого определения, особенно из-за форм своего проявления: но в сущности это обязанность.

Однако вечный закон морального мира состоит в том, что всякая обязанность порождает долг. Галликанская церковь была краеугольным камнем католического или, лучше сказать, христианского здания; ибо, по сути дела, есть одно только здание. Церкви, враждебные вселенской церкви, однако, только благодаря ей продолжают существовать, хотя, может быть, они слабо об этом догадываются, будучи похожими на эти растения-паразиты, на эти бесплодные омелы, живущие лишь веществом дерева, которое их поддерживает и которое они истощают.

И поскольку противодействие между противостоящими державами всегда равно действию, то отсюда следует, что самые большие усилия божества Разума против христианства производятся во Франции: противник обрушивается на цитадель.

Таким образом, духовенство Франции отнюдь не должно себя успокаивать; имеется тысяча доводов полагать, что оно призвано исполнить великую миссию; (стр.39 >) и те самые предположения, которые помогли ему увидеть, почему оно приняло страдания, позволяют ему также уяснить свою предназначенность для главного свершения.

Одним словом, если не произойдет духовная революция в Европе, если религиозный дух не укрепится в этой части света, то социальная связь окажется расторгнутой. Ничего нельзя предугадать, и нужно быть готовым ко всему. Но если происходит счастливое изменение в этом роде, то либо не существует больше ни подобия, ни наущения, ни искусства предположения, либо именно Франции надлежит произвести это изменение.

В особенности это заставляет меня думать, что французская Революция является великой эпохой и что ее последствия, во всем их многообразии, будут ощущаться долго после времени ее взрыва и за пределами ее очага.

Если же рассматривать революцию во всех ее политических отношениях, то подтверждается то же самое мнение. Сколь много держав в Европе обманулись по поводу Франции! сколько из них замышляли тщетные дела! О вы, считающие себя независимыми, ибо совсем нет на вас земного суда, никогда не говорите: это мне подходит; DISCITE JUSTITIAM MONITU! [58] Какая рука, одновременно строгая и отеческая, избавила бы Францию от всех вообразимых бедствий и поддержала бы империю сверхъестественными способами, обращая все тщания ее врагов против них самих? И пусть не говорят нам ни об ассигнатах, [59] ни о силе множества и т. д.; ибо возможности ассигнатов и силы множества как раз находятся за пределами естественного. Вообще, отнюдь не благодаря бумажным (стр.40 >)деньгам, не благодаря преимуществу в численности ветры ведут корабли Французов и рассеивают корабли их врагов, зима наводит для Французов ледяные мосты тогда, когда в этом возникает необходимость, а мешающие им суверены умирают в назначенный час, [60] Французы без пушек захватывают Италию, и фаланги, слывущие самыми храбрыми на свете, бросают оружие при численном равенстве, сдаваясь на милость победителя. [61]