Чтение онлайн

— Который раз я хоронил тебя в своих мыслях, Саша!

— Только бы не в сердце, Андрей Иванович!

— Это уже невозможно.

— Как там с Санибой?

— Саниба наша! Кажется, сегодняшняя ночь окончательно решила судьбу Кавказа.

— Расклевали вы их?

— А разве ты не участвовал?

— У меня неприятный случай… Напоролись на мину.

— А до этого… не помнишь?

— Смутно. Страшно шумит в голове. Значит, они отступили?

— Они привыкли кататься на автомашинах…

— Владеют техникой… — усмехнулся Рождественский.

— Владели, да оставили ее возле Санибы. И ты, Саша, со взводом Пантелеева положил начало их спешиванию. Здорово вы поработали, комиссар!

— Ну, что же, пусть учатся ножками топать.

Симонов спросил озабоченно:

— Ты ходить можешь?

— Как-нибудь…

— Давай, цепляйся за меня.

Рождественского подняли. Одной рукой он уцепился за плечо комбата. Опираясь на него, почувствовал, как хорошо быть рядом с этим человеком. Медленно шагая, сказал:

— Андрей Иванович, мне кажется, что мы наползли на противотанковую мину. Не могу понять, что-то неладно с глазами. Странное ощущение. Может быть, металлическая пыль, а?

— Если бы пыль, ты бы ничего не видел, — возразил Симонов.

Всходило солнце, увеличиваясь до невероятных размеров, но лучи его не проникали сквозь застилавший низменность чад. У лесистых склонов догорали подожженные грузовики, дымились подбитые танки. Симонов неожиданно остановился:

— Саша, смотри! Есть на что полюбоваться… Приятно сознавать, что это результат наших усилий!

Рождественский взглянул на склон горы. По узким дорожкам, словно по сточным канавам, вытекали колонны обезоруженных вражеских солдат. С забинтованными головами, с подвязанными руками, они шли, окруженные конвоем, понурые, сгорбленные, жалкие, в немом отчаянии.

— Вот оно как дело-то для них повернулось, — с усмешкой проговорил Симонов. — Совсем не весело…

Рождественский смотрел усмехаясь. Голова у него кружилась… А грудь распирало радостью. Был день, но здесь, в задымленной низине, только сейчас запламенел рассвет.

— Есть приказ: дивизия перебирается правее, к Ардонским хуторам, — сказал Симонов. — Жаркие предстоят нам еще дела…

Немного в стороне спиною к КП сидел Пересыпкин и, развязав мешок, собирался что-то спрятать. Симонов окликнул связного. Тот от неожиданности вскочил так резко, что Симонов, не выдержав, засмеялся.

— Что это ты прячешь за спиной у себя? — спросил он, подойдя к Пересыпкину ближе…

— Так что если говорить по правде, — смутившись, ответил Пересыпкин, — что ни на есть слабость будет. Ну, мелочь совсем…

— Что-о?

Пересыпкин, вытянув из-за спины руку, показал губную гармошку.

— Вот оно, чем он занимается!

— Мелюзге своей, знаете, Андрей Иванович… Все-таки интересно же трофею с фронта… Можно?

— Ты уж лучше танк возьми — трофея же, н-ну? Взял бы, а?

— Велик больно.

— М-да… пожалуй, не войдет в вещевой мешок. Ну, а если детям — губную гармошку возьми, разрешаю… Только чур — предупреждаю, в моем присутствии не пиликать на этой трофее. Она и так сидит в печенках у меня… наслушался в обороне под Ищерской.

Гизельская операция закончилась. Нашими войсками было подбито и захвачено 160 танков, 2350 автомашин и семь бронемашин противника. Более пяти тысяч трупов вражеских солдат и офицеров осталось на поле боя…

Из района боевых действий, от Нижней Санибы, в связи с окончанием гизельской операции комдив Василенко выводил свои полки к новому рубежу, к новым боевым схваткам с недобитыми гитлеровцами. Весь стрелковый корпус перебрасывался на правый фланг фронта, линия которого воспринималась пока условно. Все части сначала двигались параллельно быстрой речушке Архонке, а от огромного селения Архонская дивизия разошлась каждая указанным ей маршрутом: одни направились в сторону Ардонских хуторов, а дивизия Василенко — к реке Ардон.

— Вот, слышь, — говорил Бугаев Петелину, — если бы Симонов носил такую горячую голову, как у тебя, мы бы уже потеряли нашу ударную силу. А что же получилось, гляди, — он вполоборота взглянул на роту, шагающую за ними, — и научились воевать, и люди окрепли… И мы по-прежнему — гвардейская рота!

Не замедляя шага, Петелин взглянул на Бугаева, — тот улыбнулся открытой улыбкой.

— Симонов дело знает, — согласился Петелин.

— А ты говорил «бомба замедленного действия!..»

— Между нами, Павел, — понизив голос, сказал Петелин. — Довериться можно?

— Давай.

— Недолюбливал я Симонова.

— Ого!

— Началось это в Закан-Юрте, когда он однажды сказал мне: «С твоим характером не воевать — яблоки таскать из чужого сада». Здорово это обидело меня тогда.

— И теперь злишься? — угрюмо спросил Бугаев.

— А ты мне поверишь?

— Почему не поверить. Врать ты не научился, поверю, давай.

— Ну, так слушай: с Симоновым я готов шагать и до Берлина, и дальше!

— С каких же пор готовность у тебя такая стала?

Сбивая шапку повыше, Петелин сгоряча так толкнул кулаком в ушанку, что из-под нее на лоб ему высыпался весь чуб.

— Трудно объяснить, с каких пор… Но не сразу. Я сначала почувствовал его, а потом уже понял.

— Неконкретное объяснение. Что ты почувствовал?

— В беде не оставит, под огонь н бросит — конкретно?

— Не совсем. А как он врага бьет?

— Как молотом бьет по замку.

— Всегда он так, молотом?

— Нет, где возможно, так полегонечку, словно отмычкой действует. Да ты что, чудаком меня считаешь?

— Нет, зачем, я никогда не считал тебя чудаком, оно, может быть, я ошибался. При чем тут молот, отмычка?

— А при том, что живет Симонов медведем, а воюет лисой — конкретно? — сердился Петелин.

Из-под мохнатых бровей Бугаева смотрели маленькие, веселые глаза, смотрели они внимательней, чем прежде.