Чтение онлайн

Подступив ближе, Симонов спросил:

— Н-ну? Как же он, комиссар наш?

— Борода — во! — засмеялся Рычков. — Усы!

— Ты был с ним в песках?

— Нет, я оставался в Ищерской. Они с Леной… Возвращались у берега, около Терека. Карася же схватили — знатный, видать.

— Какого карася?

— Офицера. Группа их в секрете сидела, а мы с тыла… Скрутили одного. Других — тех пристрелили.

— Живого приволокли?

— Живого. Ох, и брыкался он сперва! У нас чуть-чуть не отобрали пленного.

— Кто? Немцы?

— Нет, из другой дивизии повстречали. Капитан доложил, кто мы, — не верят. Так нас и пригнали под конвоем вместе с пленным. А в нашем штабе извинились. Полковой комиссар Киреев здорово ругал их.

Утром с юго-востока показалась черная туча. Пониже солнца она наплывала от Грозного, далеко простираясь в сторону гор и к северо-востоку в буруны. Солнечные лучи еле пробивались сквозь сплошную муть, а полем все приближалась и приближалась огромная, глазом неохватимая тень. Стало сумеречно. Сквозь эту необыкновенную тучу солнце проглядывало, как накаленный красный кирпич.

— Странная туча, — удивленно сказал майор Беляев. — В жизни не видел такой тучи.

Подполковник Василенко хотя и знал, что это не туча, а копоть от горящей нефти в Грозном, не ответил майору, не сказал, что немцы бомбили город. Он думал в эту минуту: «Представить не трудно, что там делается сейчас. Восемьдесят шесть самолетов сразу!..». Обернувшись к Беляеву, он с просил:

— Рождественский проснулся?

— Беседует с полковым комиссаром.

— А как самочувствие господина фон Эгерта?

— Не спал всю ночь напролет, спрятал физиономию в ладони, сидит, покачивается. Так и просидел до рассвета.

— Нервничает?

— Заметно.

— Это хорошо. Я пойду к полковому комиссару. Пленного туда приведите.

— Слушаюсь.

Капитана фон Эгерта совершенно покинула прежняя самоуверенность. Утратив спокойствие, всю ночь вспоминал он о своем детстве, проведенном в Дрездене, думал о жене и о сыне. Но сильнее всего волновало его приближение рассвета. «Плен или расстрел?». Люди, которые теперь окружали его, были замкнуты и молчаливы. За отсутствием каких-либо ясных мыслей, — охваченный страхом, утомленный, издерганный фон Эгерт закрыл глаза. Под согревающими лучами солнца он, наконец, уснул.

Потревоженный толчком, он не сразу проснулся. Ему показалось, что он мчится в поезде. Даже подумалось: еще успею проснуться до Дрездена. Но второй толчок часового вывел пленного из оцепенения. С испугом он уставился на солдата и после томительной паузы спросил:

— Меня… расстреляют?

— Будет зависеть от вашего поведения, — с усмешкой ответил часовой, отступив в сторону. — Вставайте!

— Большевики же расстреливают пленных?

— Ишь, напугали-то как тебя! — усмехнулся солдат. — Ну, вставай, чего мне с тобой… Пойдем.

Пленный повиновался. Его волнение возрастало по мере приближения к землянке. Часовой указал на траншею, покрытую дерном. Пленный спустился вниз, но сейчас же остановился. Сзади его подоткнули.

— Давай вперед! Чего оглядываешься?

Хватаясь растопыренными руками за стенки траншеи, фот Эгерт неуверенно шагнул раз, второй. Ему чудилось, что почва под ним колеблется. Он с тревогой думал: «Куда ведут?». Но вот перед ним заблестела бледная полоса света.

— Налево сворачивай, налево, — приказали сзади.

В глубине узкого прохода приоткрылся брезент. В глаза ударил свет. Придерживая край брезента, перед ним стоял тот русский бородач, который схватил его в кустах на берегу Терека.

— Доброе утро, — полушутливым тоном сказал бородач. Но русые его брови были сомкнуты. — Как отдыхалось?

Пленного ввели в обширную, освещенную лампой землянку. За столом сидели вчерашние знакомые: полковник в пенсне и плотный подполковник со Звездою Героя Советского Союза. Впервые пленный с необычайно ясностью осознал, что жизнь его целиком зависела от тех, кого он так ненавидел. Призывая мгновенную смерть, в то же время страшась ее, он подумал: «Приближается минута взглянуть в лицо неумолимому суду. А может быть, прав часовой, что многое зависит от моего поведения?». Пока его пристально и молча рассматривали, он стоял навытяжку, лихорадочно дрожа всем телом.

— Садитесь, капитан фон Эгерт, — предложил подполковник. — Я правильно называю ваш чин?

— Да.

— Из документов, из ваших писем к родным явствует — вы служили адъютантом у полковника Руммера?

— Да.

— Каким образом оказались вы на берегу Терека? Вы находились в обороне?

— Да.

— Адъютант командира ударной группы — и в обороне! Что-то не вяжется!

— Для этого есть причина.

— Не можете ли вы нам объяснить эту причину?

— В этом уже нет военной тайны.

— Тем лучше — прошу вас.

— Я отстранен от должности.

— Полковником Руммером?

— Нет.

— А кем же?

— Генералом Клейстом.

— И у Клейста были основания?

— Нет.

— Почему же полковник Руммер не защитил вас? Говорят, он человек решительный.

Пленный потупил взор.

— Да, решительный, верно.

— И все же?

— Полковник теперь не командует ударной группой.

— Вот как!

Пленный молчал.

— Вы, я думаю, не считаете это военной тайной? Чем сейчас занимается полковник Руммер?

— Командует батальоном смертников.

— Ого! — произнес Василенко. — А вы не скажете нам, какие причины были для «повышения» подобного рода?

— Какие причины? — почти прошептал пленный. — Причина одна — нефть! — На его губах мелькнула насмешливая улыбка. — На войне удача непостоянна. Она переходит из рук в руки, как девка из дешевенького кабачка…

— А подробней вы не могли бы рассказать?

Наморщив лоб, пленный обвел рассеянным взором углы землянки, но задержал его только на Рождественском.

Рождественский сидел в неосвещенном уголке фон Эгерт видел его впалые глаза, заострившийся нос, высокий лоб. Вглядываясь, он словно хотел прочитать настроение этого русского.

Тяжело вздохнув, фон Эгерт безнадежно махнул рукой и сказал безразличным тоном:

— Мне все равно. Там или здесь, все равно — смерть! Ну, что же, покой и забвение. А следовательно, и конец никчемности ощущений. Я расскажу. На земле существуют две Германии. Одну вы знаете, ее открыл Гитлер, вторую, старую Германию, представляют умеренные, как старик Руммер. Кто из них прав? Я думаю, все правы, но каждый по-своему. — Пленный на миг закрыл глаза. Он все еще продолжал пошатываться. — Да, кто прав, покажет будущее, — сказал он после раздумья. — Вы можете меня расстрелять, но не считайте, что я откровенен под влиянием страха. Я остался самим собою: открыто я не примкнул ни к первым, ни ко вторым. Я остался солдатом. Позвольте начать с конца?