Чтение онлайн

— Вот эта!

Один из двоих приехавших посветил фонарем на жалко запрокинутое лицо, вздернул с колен женщину и поставил на ноги. Она стояла, пошатываясь. Из-под серого пальто проглянула полосатая лагерная куртка.

Прибывшие эсэсманы пинками погнали ее к мотоциклу, впихнули, вмяли, втиснули в коляску, потом сели — один за руль, другой у него за спиной, круто развернулись, дали газ и уехали.

Леонора стояла «смирно», пока они не скрылись, и только тогда повернулась и пошла, топая по дорожке, к крыльцу, на котором теперь, в слабом свете распахнутой двери, стояла, точно на трех ногах, совсем сгорбившись, налегая обеими руками на палку, старуха. С самого начала она стояла и смотрела не шевелясь. Теперь видно было, как она медленно, с усилием начала не то чтобы распрямляться, но отводить назад спину, освобождая руку, настойчиво качнулась, но удержалась и осталась стоять без опоры. Леонора подошла и от удивления остановилась, будто на стену наткнулась перед крыльцом, увидя старуху.

Старуха слегка откачнулась еще, замахнулась и вдруг молча треснула ее палкой по голове. Палка со стуком упруго подскочила от удара, но Леонора не только не шелохнулась, но даже как бы обрадованно, злорадно затянула нараспев:

— А-а-а!.. Вот ты себя и показала! Теперь-то ты себя и показала! Вижу!

— Нет, это я вижу! — проскрипела старуха и снова треснула ее палкой по голове.

— Насквозь тебя увидела! — с фальшивым восторгом торжества, еще тягучее пропела Леонора. Видно было, она опять хотела остаться бесчувственной, непоколебимой, но вдруг схватилась рукой за голову, увернулась, не дожидаясь нового удара, и, обхватив старуху за талию, стала поворачивать ее обратно в дом, лицом к раскрытой двери. Они затоптались на пороге. Минуту, прежде чем за ними захлопнулась дверь, было похоже, что тут готовятся начать какой-то шутовской вальс, только не могут попасть в такт. Старуха в мощных объятиях Леоноры, едва касаясь пола заплетающимися сухими ножками, не давалась, норовила достать ее палкой.

Где-то неподалеку кончился сеанс в кино, народ стал выходить на улицу. Алексей с девушкой встали и пошли через парк под ручку, не торопясь, не отставая и никого не обгоняя, в ту сторону, откуда пришли, и так очутились опять на углу глухого проулка, спускавшегося к речке, около пекарни. Дальше идти наугад было бессмысленно, и не идти бессмысленно, и тут они услышали сопенье и пофыркивание. Опять та же собака, просунув нос, нюхала из-под калитки.

Никогда потом он не мог понять почему — просто, вероятно, потому, что собака, которая к нему уже ласкалась, сейчас опять вроде просилась к нему, он совершил этот бессмысленный поступок: нажал ручку, приоткрыл калитку и выпустил собаку, рассеянно улыбаясь, стоял и опять гладил, зарываясь пальцами в теплый шелковистый мех на загривке, а она скребла его лапами и покряхтывала от удовольствия. Если бы не собака, он ни за что не решился бы открыть калитку. Уже долгое время спустя пришло в голову, что булочник не так уж плохо разговаривал с той, Леонориной сестрой. И вспомнился какой-то горестный звук его сипатого голоса.

По улице, мимо проулка, еще шли из кино люди. Опьяняюще пахло печеным, медленно остывающим, еще теплым хлебом. Речка шлепала тихонько о мостки где-то поблизости. Было тихо, мирно, пекли хлеб, показывали картины в кино, люди шли ужинать, ложиться спать, а в шестнадцати километрах от города людей вешали, убивали, душили десятью способами, замучивали в лагере, в бункерах. Работал наполовину разбомбленный минометный завод. Фронт уже глубоко врезался в самую Германию, а жизнь тут шла как по рельсам. По накатанным гладким рельсам, как поезд, мерно постукивая, мчится в ночи, а пассажиры — зевают, закусывают, готовятся укладываться на ночь, и лампочки светят на чистенькие, подкрахмаленные чехлы подушек, и кто-нибудь, с полотенцем в руках, освеженно пофыркивая, выходит из уборной, кто-нибудь разглядывает цветные картинки в журнале, а поезд, не сбавляя хода, с ровным перестуком, влетает на рухнувший мост, паровоз с передними вагонами уже влетел в пустоту над пропастью, а в заднем вагоне, чей черед лететь в провал через полторы секунды, еще кто-нибудь лениво чиркает спичкой, неторопливо подносит ее к сигаре, которую ему никогда не суждено закурить…

Собака вдруг оттолкнулась лапами от него и убежала в калитку. Знакомый уже, одышливый, слабый и от этого казавшийся жалобным голос позвал:

— Труди… Где ты, Труди!.. Ах, вот ты где… Что ты меня тащишь, я же устал, собачка… — Голос замолчал и вдруг, оказавшись совсем близко, с усталой укоризной проговорил: — Ах так? Вы опять тут? — и тяжело вздохнул, точно на него мешок взвалили. — Ну нечего тут торчать, входите живее. А где же она?

Алексей объяснил коротко.

— Ты что, венец? Из Вены? — спросил булочник. — Нет? А я думал, ты венец. У тебя такой выговор венский.

По темному двору пекарни он привел их в кладовую, где в углу были свалены мешки с мукой. «Петер!» — крикнул он в полутьму коридора и несколько минут, горестно и безнадежно вздыхая, их разглядывал. В груди у него как будто играл небольшой орган: вдох… выдох… трубы играли на разные тона. Видно было, что он очень толстый человек. Вернее, было видно, что он был когда-то действительно очень толстым, а сейчас стал просто довольно полным, и это была не настоящая его форма. Он был похож на резиновую надувную колбасу, из которой выпустили наполовину воздух, правда порядочно еще и осталось.

В дверях появился тщедушный рыжий парень в сером халате, лет вроде бы тринадцати-четырнадцати на первый взгляд. Но стоило вглядеться ему в лицо, начинало казаться — ему сорок. А оттопыренные уши и россыпь веснушек вокруг носа опять-таки были у него совсем мальчишеские. И потом, когда он заговорил, голос был как у подростка.

Булочник принес небольшой целый хлеб, надрезанный толстыми ломтями, разломил поровну, подал им и спросил:

— Ну, так как это там все произошло?

Деваться было некуда. Алексей, отламывая маленькими кусочками хлеб, клал их в рот, где они неудержимо таяли, превращаясь в кашу, и как-то сами собой проглатывались, очень подробно рассказал все, что было, начиная с того момента, как они отыскали дом, и кончая появлением старухи с палкой.

Булочник переспросил, сколько раз старуха треснула Леонору по голове.

— Признаться, я думал, что старая дама уже лет пять-шесть и с кресла не встает. Нет, бабушка, значит, еще держится! Подумать только, каким молодцом держится!.. Так… так… Значит, ты не из Вены?.. Нет? Это теперь неважно… — Он повернулся к сорокалетнему Петеру: — Ну, что ты скажешь, капустная твоя голова?

Рыжий пожал плечами, отвел глаза и промолчал. Потом опять посмотрел на них и опять пожал плечами:

— Черт с ним, ну попробуем. Что еще остается?

Рыжий начал стаскивать халат. На куртке у него был нашит значок: «Иностранная рабочая сила».

— Если вы меня отпускаете, хозяин…

— Я тебя не отпускаю, ты сам убежал без спросу.

— Ладно, если никто не продаст…

— Я никого не продам, никого не выдам до тех пор, пока я сам ничего не знаю, никого не видел. А я не знаю, куда ты их потащишь. Даже понятия не имею.

— Ага, верно, — согласился рыжий. — Откуда вам знать. Так я украду ваш плащ.

— От воров не убережешься. Только не вздумай воровать коричневый, новый, слышишь?

— От меня держаться подальше, — сказал парень, выведя их в проулок. — Только уж из виду меня тоже не теряйте.

В подвале котельной, куда их привел рыжий, приглушенно гремела могучая музыка, невнятно ухали голоса спорящих великанов — над ними, в зале кинотеатра, шел фильм.

Две темные фигуры, скорчившись, жались в дальнем углу, отворачивая от них лица. Рыжий их подтолкнул тоже подальше от входа, за холодный котел отопления, и сейчас же ушел. Вернулся он очень скоро, тронул за плечо Алексея и молча провел его через двор, по железной лесенке в кинобудку, где голоса и музыка гремели вовсю и было очень светло. В зале шел фильм «Еврей Зюс». Кроме киномеханика тут был еще человек, стоявший в сторонке без дела. Он молчал, не обращая внимания на Алексея, а тот, моргая и жмурясь, привыкал к свету, невольно поглядывал через смотровое окошечко на экран, где отвратительно красивый, в роскошной придворной одежде еврей Зюс, хищно улыбаясь, издевался над беспомощной прелестной немецкой девушкой, смакуя предстоящее насилие. Вдруг человек обернулся к Алексею и спросил: «Не немец? Не солдат? Когда попал? Когда из лагеря убежал?.. После обвала в шахте? Ага, так ты в лодке был? Так, так, правильно, лодка хлебнула воды, да и вы все тоже… Очень прилично ты по-немецки говоришь».

Еврея Зюса, которого к этому времени возненавидела вся публика, — наверное, родная мать возненавидела бы, просмотрев картину, — уже был повешен в клетке, болтался высоко над улицей. Наконец-то расплата его постигла! Механик пустил на закуску победоносную хронику. Динамики еще гремели военным маршем на всю улицу, когда Алексея вместе с теми, что прятались в котельной, все тот же рыжий Петер, в широченном, туго запоясанном хозяйском плаще, вывел по задворкам в какой-то узкий извилистый переулок. Тут было совсем темно, только на мгновение мелькнула светлая щель в приоткрывающейся маскировочной шторе, и осталось в глазах с точностью вспышки моментальной фотографии: тихая, освещенная розоватым мягким светом комната, гладко причесанная женщина, прилежно склонившаяся над швейной машинкой, и симметрично развешанные портреты в плюшевых рамках.