Чтение онлайн

— Ну вот… ну вот… — торопливо повторяла Нина, бессмысленно расправляя по одеялу на груди у отца складки простыни. — Ну вот, сейчас у нас все будет в порядке, да? Сейчас приедут, ты слышишь?

Она говорила весело, радостно и сама, точно со стороны, слышала свой голос. С недоумением слышала, не понимая, откуда у нее это берется. Никогда в жизни ни с кем она так не говорила. Кажется, она только где-то слышала… Ах да, в совершенно позабытом, дальнем, раннем ее детстве, кажется, мать говорила с ней, когда ей было больно, обидно, плохо или страшно, так же вот: стараясь отвлечь, обмануть и заразить своим преувеличенным восхищением, наигранным восторгом, бодро уговаривала: «А вот сейчас мы придем домой, будем кашку варить, будем с собачкой играть, а что собачка скажет? А-а-а! наша Ниночка пришла!..»

Царапина на тыльной стороне ладони только чуть покраснела, она подумала, что надо поскорей смазать йодом, но тут же позабыла. Из полуприкрытых век на нее отчужденно, но зряче глянули его глаза, и она вдруг бросилась целовать руки, торопливыми, мокрыми поцелуями, стараясь успеть как можно больше обцеловать вокруг царапины, как можно ближе к ней, но бережно, не дотрагиваясь. Она припала лицом рядом с ним на подушку.

— Ты меня слышишь? Это необходимо! Ты меня слышишь? — как можно внятнее повторяла она, дыша около самого его уха. Свои пальцы она всунула ему в руку, чтоб уловить, как часто уже у них бывало, его ответное пожатие. — Ты меня слышишь? Слышишь?.. — Она свободной рукой сама сжала его пальцы на своей руке, и ей показалось, что его холодная рука слабо дрогнула, и почему-то это показалось ей хуже всего, она быстро приподнялась, схватила его за плечи и, целуя его спокойное лицо, хотела крикнуть от внезапно охватившего ее прилива отчаяния, но выговорила тихо и едва внятно, так у нее дрожали и кривились губы: — Я люблю тебя… люблю… тебя… Слышишь!

Олег, поднимаясь по лестнице, потому что лифт был выходной, на профилактике, догнал человека, у которого из-под пальто торчал край белого халата. Человек держал в руках бумажку и, заглядывая в нее, осматривался по сторонам, читая номера квартир.

— Вам какую? — спросил Олег. Оказалось, ту самую, двести семьдесят четвертую, и Олег побежал впереди, показывая дорогу.

На площадке были настежь открыты две двери и стояла женщина в халате. Она очень, очень обрадовалась, что приехала «скорая», и даже заботливо придержала уже открытую дверь в квартиру Калгановых, показывая дорогу доктору.

Нина встала и отодвинулась на шаг, давая место доктору у постели. Когда она решилась взглянуть снова в лицо отцу, доктор как раз приподнял ему веко, и Нина увидела, что там, за этим насильно приоткрытым чужой рукой глазом, никого уже нету.

Доктор брал с тарелки, одну за другой, пустые ампулы последней инъекции, осматривал их на свет, читая полупрозрачные буковки на стекле, потом поставил тарелку на место.

— Это вы сами делали? Ну что же, все очень правильно. Мы бы тоже не смогли сделать ничего лучшего.

Потом они с Олегом ушли в столовую, что-то там надо было спрашивать, отвечать и записывать, а Нина стояла, тупо стараясь понять, что же изменилось теперь в ее жизни, в ней самой и что с ней будет дальше, и ничего не могла себе представить. Для доктора зажгли лампочку у постели, и теперь яркий свет падал на руки, спокойно лежавшие поверх одеяла. Никому теперь не нужные, старые руки. Как будто в свободных, чуть просторных перчатках из очень тонкой кожицы, испещренной тонкими мелкими морщинками.

Глубокую царапину, разорвавшую кожу, теперь уже не нужно было смазывать йодом. Несколько минут назад еще нужно было, а теперь вот нет. Она не могла оторвать глаз от этой царапины на матовой руке отца, возникшей, когда он последним усилием тянулся и не достал до стаканчика с лекарством, которое все равно не помогло бы.

— Калганов… Алексей… да, Алексеевич… — четко выговаривая по слогам, диктовал за дверью в столовой Олег.

Но ведь нет уже никакого Алексея Алексеевича Калганова, нет Алексея. Нет мальчишки Алешки, нет карапуза Леки… Зачем же еще эта глубокая, больная царапина на этой руке? Жалость к отцу была слишком велика и сложна, чтоб она могла ее сейчас объять и чувствовать. Ей сейчас было нестерпимо горько и жалко видеть только руку.

В продолжение всего времени, пока самого Алексейсеича уже не существовало, но все же в квартире еще оставалось и занимало место на его постели тело, которое нужно оттуда убрать, все были заняты хлопотами, оказавшимися вовсе не такими простыми, — все взял в свои руки Хохлов. Он звонил на работу, где Алексейсеича за слишком уж долгое время болезни уже подзабыли, но сейчас же вспомнили и помогли насчет похоронного автобуса, соорудили некролог — по чину Алексейсеича не в большую газету и даже не в вечернюю, а в стенгазету — и, выделив двух товарищей, прислали их с венком на похороны, вернее, в крематорий.

Хохлов же безоговорочно потребовал сооружения поминок — в сущности, попахивающего каменным веком, но теперь возродившегося в нашем быту обычая: помер человек, — значит, надо собраться за столом, есть ветчину, котлеты и пить вино и водку. Хохлов больше всех и тут хлопотал, привез икру и несколько бутылок, выпил первый и, попытавшись произнести тост, сел и вдруг горько расплакался. И ничего не мог сказать.

Как только небольшое и, главным образом, случайное общество за столом ожило и слегка расшумелось, Нина незаметно выскользнула из-за стола и ушла на кухню.

Олег там мрачно сковыривал ножом пластмассовые пробки с бутылок, чтоб нести подавать на стол.

— Какого черта они тут собрались? Что это за люди? — спросил он не оборачиваясь. — И винища откуда столько?

— Хохлов. Пускай.

— Противно.

— Какое мне дело. Пускай.

— Двое — это с работы, они венок привозили. И некролог.

— Он был чуткий, отзывчивый, надолго сохранится в сердцах. Незаменимый. Незаменимых ведь нет?

— Совершенно точно. Например, Леонардо да Винчи, Чайковский, Шекспир.

— Правильно, Иванов, Петров, Аникеев, Калганов… — неожиданно зло усмехнулась Нина. — Не было бы их, другие бы написали, сделали, построили бы… А я так думаю: заменимых нет.

— Да, это ближе к делу. Конечно, если представить человека, который только пилит дрова, другой пильщик, конечно, его заменит. Но не всего человека, а одну только функцию пильщика.

Нина его не слушала:

— Как будто несколько разных людей умирает в одном человеке. Ведь это он чмокал, посасывая костяное колечко, тихонько поквакивал от радости, таращил водянистые глазки из-за сетки кроватки на непонятный белый свет, это он потом сделал великое открытие, что бывает снежная зима и ночная темнота, и на всю жизнь сохранил память об изумлении, когда за открытым окном вдруг оказалась весна, он сохранил навсегда память и боль от первой несправедливости в жизни… И это он лежал недавно в той комнате на постели и, наверное, не слышал меня… да, да, он был маленьким, был взрослым, и старым, и он был обыкновенный человек, он любил свет и в темноте тянулся к огонькам, он любил сладкое, ласковое, веселое и доброе, а на его долю досталось очень много горького. У него был несчастный характер, вроде моего, и он, страшно одинокий, едва, доверившись, осмелился взять за руку первую девочку, испугался, что она смеется над ним, и в отчаянии ушел и остался опять один; его любили потом, когда он стал взрослым, и ему причиняли страдания, и он причинял боль тем, кого любил, и опять «потом», валялся на нарах в каторжном лагере у фашистов, не успев взять в руки винтовку, а когда ему однажды поверили, он смог сделать все самое невозможно трудное, страшное, а когда ему не верили, он падал духом и ничего уже не мог сделать, кроме самого рядового, обыкновенного. У него была любовь в руках, а он не умел ее удержать или понять, не знаю. Лежа в ожидании конца, он со мной говорил, хотя я не заслужила ни одного слова, и я начала понимать, что я всегда его любила, и он меня любил, и оба мы молчали, потому что характер у нас один, как у Ходжи — «отняли одно — берите и остальное», или как у маленькой Вилы — ей тоже: или вся любовь, какая есть на свете, или…

— Какая маленькая… кто? Я не знаю.

— Конечно, не знаешь… Это тебя и не касается… Ты давай тащи им на стол бутылки.

— А я в аккурат за бутылками! Несете? Отлично! — Появившийся на пороге Хохлов посторонился, пропуская Олега, сел на кухонную табуретку и, закрыв лицо руками, сгорбился. — Ну вот и все. Да? Вот, значит, и все?..

Он поднял голову с заплаканными глазами, вопрошающе уставился на Нину.

Нет, он не пьян, хотя морда багровая и припухшая, мазки заплыли. Боров противный, подумала Нина со спокойной брезгливостью и молча ждала, что будет дальше.