Расти, березка!
Шрифт:
После смены прибежали ребята из бригады. Шумной ватагой прорвали заслон медсестры, ворвались в палату.
На другой день — новая группа… Не давали хандрить Степану.
А по утрам Галина Ивановна снимала с его глаз белые повязки. Внимательно рассматривала глаза. Расспрашивала, где мать, отец, не пишет ли девушка. Нет, девушкой не обзавелся еще.
— Ну эту ошибку можно поправить, — шутила Галина Ивановна. — Главное — победить недуг.
И Галина Ивановна победила его недуг.
С тех пор прошло много времени. Но Степан никогда не забывал о женщине, которая вернула ему зрение. И сейчас, беспокоясь о состоянии пилота Никитина, он вспомнил Галину Ивановну. Не такие ли, как она, люди бьются в эти минуты за жизнь офицера?! Они спасут Никитина!
В воскресенье Илькив поехал в госпиталь. Когда вышел из вагона, заметил женщину: она расспрашивала, как пройти в госпиталь.
— Будем попутчиками, — сказал Степан. — Вдвоем не собьемся с курса.
И в палату к Никитину они вошли вместе.
На койке лежал, весь забинтованный, старший техник-лейтенант Никитин, и Степан Илькив не сразу узнал его. Зато женщина бросилась к офицеру. Она заплакала и принялась поправлять одеяло, подушки и все, что было на тумбочке.
— Подожди, подожди, не плачь, — негромко утешал ее Никитин. — Ты вот лучше дай подойти солдату. Дай мне хоть поздороваться с ним. Здравствуйте, Степан Илькив!
Женщина обернулась. Торопливо вытерла платочком глаза, протянула Илькиву руку:
— Вы уж извините меня… Но я столько переволновалась за мужа… Я не знаю, какие слова говорят в таких случаях! Разве есть в мире слова, которыми можно выразить благодарность?! Ой, опять извините… И это я не то говорю…
Она смущенно умолкла. И Степан Илькив смутился и от ее растерянности, и от ее слов, от ее взгляда, полного искренней благодарности. Он меньше всего ожидал, что его будут за что-то благодарить. Он и с капитаном Скороходовым об этом не говорил. Ведь и тогда, за минуту до взрыва, оба они, офицер и солдат, без слов, повинуясь лишь зову сердца, бросились в пылающий вертолет.
Степан Илькив смущенно приблизился к старшему технику-лейтенанту Никитину. Из-под бинтов на него добрым взглядом смотрел офицер. Он не сказал ни слова, но по этому взгляду солдат понял, что, случись такая беда с ним или со Скороходовым, Никитин точно так же, как они, бросился бы на выручку, ничуть не задумываясь о том, что это грозит его жизни.
Пост № 1
Когда до смены остается две минуты сорок пять секунд, они выходят из Спасских ворот на Красную площадь. Их трое — разводящий и два караульных. Они шагают на вахту, почетней которой нет на земле. Сосредоточенны и строги их лица. Красные звездочки на фуражках. Нацеленные в небо, сверкают на солнце карабины.
Торжественным строевым шагом идут они мимо братских могил героев Октября, мимо гранитных досок с именами революционеров, чей прах замурован в Кремлевской стене. Их трое, но кажется, что идет один. Един взмах рук, едина чеканная поступь. Весь этот путь рассчитан ими до сантиметра, до секунды. Вот и калитка, ведущая к главному входу в Мавзолей Ленина. Карабины берутся к ноге. Разводящий, младший сержант Геннадий Кожин, осторожно открывает калитку и чуть слышно отдает команду:
— Смена, на пост шагом марш!
Торжественно поднимаются они на гранитные ступени. Все ближе двери Мавзолея, а над ними вписанное на века родное имя — ЛЕНИН.
Над Красной площадью раздается перезвон кремлевских курантов. Со вторым ударом сменяются часовые главного поста Советской Отчизны. На вахте — новая смена: Александр Пределин и Геннадий Зуев.
Кто он, рядовой Зуев? Сын простой русской женщины из Горького, представитель рабочей гвардии. Еще недавно его руки шлифовали детали для фрезерных станков. Еще не забыты первые шаги на заводе. Еще звучит в ушах глуховатый голос Юрия Александровича Щепкина, коммуниста, старого рабочего. Он подробно рассказывал парню об устройстве станка, о том, как на нем трудиться, добиваясь ювелирной точности.
— Старайся, хлопец, — говорил Юрий Александрович. — Станок — твое оружие. Знай его хорошенько, ухаживай за ним. Иначе ничего толкового не получится. К рабочей дисциплине привыкай. Придет время, в армию призовут. Дадут оружие в руки. Рабочая сноровка пригодится и там. Оружие — тот же станок. Только боевой. Но если сейчас приучишь себя к исполнительности, аккуратности в работе, быстрее привыкнешь к армейскому распорядку.
Когда у Геннадия не все получалось гладко, Юрий Александрович обязательно показывал и терпеливо объяснял:
— Ты шлифуешь детали к фрезерным станкам, тут и на сотую долю миллиметра нельзя ошибаться.
Постепенно набирался Геннадий опыта. А однажды приняли на заводе новый станок. Юрий Александрович перешел на него работать, а своему питомцу сказал:
— Трудись теперь самостоятельно на моем «старичке». Береги его. Он еще послужит славно.
Юрий Александрович был таким же ласковым, как отец, таким же задумчивым и суровым, когда вспоминал о войне. До Варшавы прошагал отец Геннадия фронтовыми путями, а после войны вернулся на автозавод. Тяжелая болезнь подкосила его, когда сыну было всего одиннадцать лет. Подрос парень и тоже — на завод.
Геннадий помнит, как принес матери первую получку, но не заметил мальчишка ни рук ее, прижатых к груди и дрожавших от волнения, ни взгляда, слезой затуманенного.
Глаза матери! Геннадий раньше не задумывался над тем, какие они. Ласковые? Добрые? Строгие? Печальные? Он замечал только иногда тяжелую походку Евдокии Александровны и думал: «Стареет мама».
Но то, что произошло потом, когда он стал солдатом, врезалось в сознание. Лишь тогда он почувствовал силу ее глаз, свет, излучаемый ими.
Это получилось неожиданно. Как выточенный из мрамора, неподвижно стоял он однажды на посту с рядовым Пределиным. И вдруг от парапета послышалось ласковое, зовущее:
— Гена-а-а!
Мама! Это была она. Всю смену простояла рядом. И как же нелегко было часовому под ее взглядом! Она в двух шагах, а он не может даже глазом моргнуть, не может повернуть лица к ней. Потому что — на посту! Но все время Геннадий чувствовал на себе ее взгляд, нежный и ласковый.
А потом они долго ходили по Москве, гуляли в Измайловском парке, сидели на скамье. И Геннадий рассказывал матери о том, с какой любовью идут люди к Ильичу.
— Сколько людей, мама, приезжает в Москву, — говорил сын, — и пути всех сходятся здесь, у самого сердца ее, — у Кремля, на Красной площади. В любое время приходи сюда: утром или вечером, в метель или в дождь — увидишь, как идут, идут нескончаемым потоком люди всех наций. А однажды я видел, мама, как к Мавзолею пришел… слепой. Да-да, слепой. Он не видел ничего. Стучал палочкой по граниту. Товарищ поддерживал его за руку.
Они долго молчали. Думали об одном — о том, как велика честь стоять на таком посту.