Растоптанные жизни
Шрифт:
Вот эти несколько человек и взяли на себя руководство забастовкой.
Прошло два дня. Начальство в лагерь не входило. Мы сами брали со складов продукты, готовили обед на кухне, женщины стали обстирывать мужчин, убирали в мужских бараках.
Среди заключённых оказался представитель графской семьи — граф Бобринский. Он быстро открыл «кафе»: бросал что-то в воду, вода шипела, и заключённые в жаркие дни с удовольствием пили этот напиток и очень смеялись, а граф Бобринский сидел в углу «кафе» с гитарой и пел старинные романсы.
Никто не знал и даже не думал о том, что нас ждёт, делали всё бессознательно, безотчётно.
Московское начальство
Внезапно в небе показались самолёты.
Узнав о случившемся, к нам летело высокое московское начальство.
Среди прилетевших москвичей был начальник Главного управления исправительно-трудовых лагерей в СССР (ГУЛаг) генерал-полковник Долгих, начальник режима всех лагерей генерал-лейтенант Бочков, два генерала юстиции Вавилов и Самсонов, а также огромная свита. К ним присоединились министр МВД Казахстана генерал-майор Губин, главный прокурор Казахстана и прочее местное начальство.
По радио нам объявили, что московское начальство желает с нами разговаривать и выяснить, что происходит.
Они позволяют себя обыскать при входе в лагерь, дабы заключённые убедились, что они без оружия.
В сопровождении многочисленной свиты всё начальство с деловым видом вошло в лагерь, и 13 500 заключённых собрались послушать прибывших чекистских генералов, разместившись на крышах, на заборах…
При полной тишине генерал-майор Губин заявил нам, что разговаривать с таким количеством человек никак невозможно. Нам предлагают выбрать своих представителей, и завтра переговоры начнутся.
Выбрали двенадцать человек, десять мужчин и двух женщин.
В это число попала и я. Вторая женщина была молодая, крепкая крестьянка из Западной Украины Нюся Михайлевич.
Миссия этих выбранных двенадцати состояла в том, что мы должны были выслушивать резоны московского начальства, передавать их заключённым и наоборот.
Совершенно понятно, что наши двенадцать всё время спорили с генералами, так как не все же их глупости мы соглашались передавать заключённым.
На их требования немедленно прекратить забастовку и выйти на работу мы приводили свои доводы и требовали сначала наказать тех, кто стрелял в заключённых.
Переговоры с генералами велись в большом бараке, где помещалась бухгалтерия лагеря. Они происходили почти ежедневно, но представителя ЦК генералы к нам вызвать не хотели.
На одной из очередных наших встреч, я сидела в дальнем углу, а в противоположном углу, против меня, сидел генерал Бочков — пошлый солдат, без скверных слов не обходившийся ни минуты. Он что-то пытался нам внушать на своём безграмотном русском языке.
В это время влетел бледный, испуганный чекистский офицер и, взяв под козырёк, выпалил: «Товарищ генерал-лейтенант, лагерники доламывают забор!»
В самом деле было слышно, как наши мужчины, достав где-то громадную железную рельсу, по команде: «Раз — два — взяли!» — громили забор.
Бочков вскочил и что есть силы рявкнул: «Стрелять!».
Все вскочили, побледнели и растерялись.
Меня как ветром сдуло со стула. Одним прыжком я очутилась возле Бочкова, схватила его за рукав его генеральского кителя и, не помня себя, в истерике, начала кричать: «Не смейте стрелять в безоружных заключённых, не смейте, не смейте!».
Никто, а тем более Бочков, не ожидал от меня такой смелости.
Все замерли и ждали, а заключённые, услышав мой крик, подбежали к окнам барака, не поняв, что произошло.
Бочков мгновенно покрылся потом.
Я продолжала кричать: «Не смейте, не смейте!».
«Отставить!» — распорядился Бочков и стал вытирать лицо платком.
Я потеряла сознание, меня унесли.
Оторопелые генералы и вся их свита покидали зону под крики заключённых. Кто-то воскликнул: «За одну слезу Бершадской — ведро крови с чекистов!».
Забор доломали. Ведь и вправду через дыру было неудобно лазить…
Забастовка продолжалась.
Несчастные заключённые пытались чего-то добиться у жестокосердных чекистских генералов; люди ещё пробовали верить, что на их страдания обратят внимание; никто не подозревал, чем всё это кончится…
Заключённые сочинили гимн на украинском языке, сами придумали музыку, и несколько раз в день весь лагерь, все 13 500 заключённых, пели во весь голос этот гимн (привожу слова по памяти):
У гарячих стэпах Казахстана Сколыхнулыся спэцлагэря, Розигнулысь утомлени спыны, Бо стогнаты тэпэр не пора. У святому порыви Розирвалысь нарывы — Мы нэ будэм, нэ будем рабамы И нэ будэм носыты ярма. Братня кров Воркуты и Норильська, Колымы и Кингира Пэрэповнылы чашу насыльства И зъеднала уси лагэря. Тым, що палы за волю, Мы клянэмось сьогодни, Що нэ будэм, нэ будэм рабамы И нэ будэм носыты ярма. Палы муры, що нас розлучалы, И зустрилыся брат и еэстра, Батько з дочкой, дружына из мужэм, А дивчына цилуе юнака. Пэршый порыв свободы Объеднав вси народы — Мы нэ будэм, нэ будэм рабамы И нэ будэм носыты ярма. Воедыно вси мовы сплэлыся, Одна вира колышэ сэрця, У трывогах и на барыкадах Дивча рядом з плэчэм юнака. Наше гасло «Свобода Для усёго народа!» — Мы нэ будэм, нэ будэм рабамы, Боротьбу довэдэм до кинця.Так мы пели, сопротивлялись генералам, как могли, и пытались доказать им, что у нас тоже есть свои права.
В лагере с нами содержался заключённый испанец Хулиан Фустер. Фустер был очень талантливый хирург; самые рискованные операции он делал легко и быстро даже в условиях лагеря, где не было самых необходимых хирургических инструментов.
Разумеется, во время забастовки этот обаятельный, жизнерадостный человек всё время лечил тех раненых, кто остался в живых после расстрелов.
Однажды, во время наших переговоров с генералами, к нам вошёл мрачный Фустер в своём белом халате, а за ним два санитара внесли на косилках покрытого простынёй только что умершего от пулевых ран лагерника. Носилки поставили на пол, сняли простыню, и Фустер молча показал присутствующим следы пуль на животе убитого. Генералы стояли бледные и молча смотрели, не зная, как реагировать.
Убитый оказался глубоко верующим украинцем, и впервые в истории лагерей, во время забастовки в посёлке Кингир, 13 500 заключённых похоронили своего собрата по-человечески. Был исполнен весь обряд захоронения, покойного отпевали, и всё это чекисты слушали, затаив смертельную злобу на нас. Ведь по обычаям чекистов, когда заключённый умирал, ему привязывали бирку к ноге и тащили Бог знает куда, где уже никто никогда не мог его отыскать.
Забастовка продолжалась.
Генералы зверели с каждым днём, но заключённые твёрдо стояли на своём — требовали представителя ЦК.
Такое положение длилось сорок дней.
26 июня, в четыре часа утра, мы услышали по радио: «Внимание, применяем огонь».
Вслед за этими словами в лагерь стремительно ворвались три пожарные машины и из шлангов стали обливать людей кипятком.
В панике все бросились в бараки, а там, со стороны окон, стояли солдаты и пускали в бараки слезоточивые газы.