Чтение онлайн

Молчание затянулось, а я не могла понять, на что он смотрит, стоя за моими бесполезными теперь ногами. Вкупе с болью это начало злить.

– Зачем ты приехал?

– Вызвали, - не сразу отозвался Кастор, словно я оторвала его от важного дела.

– Это понятно, - перетерпев короткий сверлящий приступ, заверила я. Странно, но присутствие господина Президента ощущалось так, словно он ждал моего нового вопроса. Только задать его теперь что-то мешало.

– Прости, плохо соображаю по ночам, - вдруг поспешно информировал Кастор и переместился ближе к моему лицу.
– Мне тут целый час рассказывали, что с тобой произошло, и как это лечится, причем в разных вариациях. Я запутался. Единственное, что понял - кто-то запретил им делать из тебя киборга...

Снова пауза. Он прикрыл глаза и нервно сжал губы. Скорее всего, последняя фраза должна была прозвучать иронично, но Кастор не смог произнести ее так. Однако он был не заторможен, как не выспавшиеся люди, а скован, будто одновременно был вынужден мысленно заниматься чем-то еще.

– Я сказал, что подпишу согласие на метод лечения, который ты сама выберешь. Я не отказываю тебе в поддержке. Когда нужно, буду рядом...

Он снова замолчал. Я подумала, что могла бы с большей пользой провести эти минуты невероятной связи с Президентом, но не могла подобрать вопрос, который следовало бы задать. Боль давила мысли.

– Почему ты терпишь?
– вдруг спросил Кастор. Он часто заморгал, пытаясь выйти из какого-то неприятного состояния.

– Что?
– не поняла я.

Он провел пальцем по экрану прибора, из которого выходила впившаяся мне в вену тонкая трубка. Экран засветился и с готовностью выдал две колонки неразличимой для меня информации.

– Боль, - внимательно изучая экран, ответил Кастор.
– Всего дел - позвать дежурного врача, который сразу даст обезболивающее.

И как он понял? Даже если я стискиваю зубы, в темноте это не должно быть заметно. Пришлось подобрать правдоподобный ответ:

– Не хочу привыкать. Слышала, что после курса анаболика очень трудно излечиться от зависимости. Не такая уж я неженка, чтобы бояться боли.

– При чем здесь боязнь?
– удивился Кастор.
– Боль выматывает и меняет личность. Не к лучшему. Ты станешь злой и раздражительной, а друзья разбегутся от тебя в разные стороны.

– Можно ведь отстраниться от боли, - возразила я.
– Немного потренироваться, и это станет получаться легко...

– Этот прием не годится, если болит постоянно, - перебил Кастор.
– Сначала это незаметно, но потом все, кто пытался так делать, обнаруживали, что вместе с болью отсекли многие другие ощущения, вплоть до эмоциональной чувствительности. Они утратили способность жалеть и радоваться.

У меня в груди похолодело.

– Ты так говоришь, будто это навсегда. Разве я не выздоровею?

Он как-то нехорошо опустил глаза. Потом спохватился и сделал вид, что рассматривает пол под кроватью. Однако, когда он заговорил, его голос прозвучал непринужденно:

– Ходить ты сможешь очень скоро. Сразу после операции, которая запланирована через два дня. Это принципиально, потому что, как они говорят, мышцы, сухожилия и нервы не должны успеть потерять свои функции, чтобы реабилитация прошла быстро и легко. Но вот боль... Болеть будет еще долго. Переломы срастаются медленно, а твои, с осколками, будут заживать не меньше четырех месяцев.

Четыре месяца... Всего-то! Четыре месяца вполне терпимой боли - не цена за такую встречу.

– Не понимаю драматизма, - осторожно сказала я.

Кастор только вздохнул.

– Четыре месяца возвращений в больницу, операций, малопредсказуемых побочных эффектов. Это прекрасно, что ты не видишь драматизма в таком прогнозе.

Значит, операция будет не одна. Ну и ладно...

– Что это за дом, на который ты упала?
– вдруг спросил Кастор, будто заподозрив, что причина моего смирения кроется в деталях происшествия.

На этот вопрос я не могла ответить. Вежливые молодые люди из президентской охраны, прибывшие через двадцать минут после окончания бурана вместе с двумя врачами, даже объяснять не стали, почему никто и никогда не должен узнать, с кем я свела знакомство - они сформулировали единственный допустимый ответ на такого рода расспросы и впечатали мне его шаблон в область инстинктов.

– Какой-то охотничий домик, - сказал мой рот прежде, чем я осознала вопрос.

– Угу, - с легким сомнением произнес Кастор.
– И кто там был?

– Какие-то охотники, - непринужденно вылетел второй шаблонный ответ.

После этого, сказали президентские охранники, вопросы закончатся. С Вероникой два часа назад так и произошло - она, казалось, даже не дослушав, сразу переключилась на другую тему, но Кастор-то совсем не прост...

– Угу, - пожав плечом, он вновь уставился в экран.

Потом ткнул в него пальцем.

Буквально через минуту боль стала ослабевать как после инъекции анаболика, и я догадалась, что Кастор дал прибору электронную команду впрыснуть его в раствор, вливавшийся через капельницу. Одновременно с этим я ощутила, что Президента в моей "тишине" уже нет...

– Зачем ты это сделал?
– подскочив на локтях, крикнула я, но осеклась, увидев лицо Кастора.

Он выглядел так, будто вынырнул из глубины: рот с резким вдохом открылся, глаза сначала вытаращились, а потом блаженно зажмурились. Ничего себе.

– Ты чувствуешь мою боль?
– ошарашенно спросила я.

Он тяжело опустился на стул и кивнул, переводя дыхание.

– Да. Не так, как ты ее чувствуешь, но она мне очень мешает. Дезориентирует.

Вот это номер. Раньше мне не приходилось сталкиваться ни с чем подобным. Я, так же как и все мои знакомые телепаты, общаясь, воспринимала не чужие чувства, а лишь информацию о них: грустно, весело, больно, страшно, радостно - не ощущая этих чувств, а делая достоверный вывод о них по общим признакам, например, тону голоса, внешнему виду - и все. Для Кастора, очевидно, мир гораздо сложнее.

– А... как это у тебя получилось?

Опекун посмотрел на меня теперь уже нормальным, спокойным взглядом. Его лоб еще держал напряженную вертикальную складку, но в остальном он был похож на человека, только что пережившего острый приступ хронической болезни.

– Ну, как... Как у всех из "первой волны" что-нибудь да получилось. Просто особенность. Чужие боль и страх - мои враги.

– То есть? Ты чувствуешь боль и страх всех близких? Всех, с кем знаком? Всех, кто находится с тобой в одном помещении? В радиусе двадцати метров от тебя?

Кастор на секунду задумался.

– Всех, кого вижу, или о ком думаю.

– И как ты с этим живешь?

– Нормально. Для меня это нормально. И люди редко чувствуют боль, обезболивающие средства творят чудеса, а таких, как ты, терпеливых мало.

– Зато люди часто боятся...

– О, да. Очень часто. Зато страх я научился контролировать и подчинять.

Складка исчезла, лоб Кастора снова стал гладким, а взгляд - серьезным.

– Тебе нужен сон, Лора. Ты нетипично возбуждена из-за всего произошедшего, и в тебе накапливается усталость. Это плохо, потому что завтра, когда врачи будут ждать от тебя выбора, твоя голова должна быть ясной. Я сейчас уеду, но завтра вернусь, и ты сможешь со мной посоветоваться. А сейчас спи.