Чтение онлайн

Цирюльник или певец

Однажды мы, я и мама, пошли проведать Джино Сантерколе и его сестру, которые находились в пансионе в Аффори, потому что в доме не было денег. Мы ждали снаружи, сидя на камне, часа посещений, и мама, странным образом, вдруг говорит: «Ты, когда вырастешь, должен заняться двумя делами. Или одним, или другим: стать или певцом, или цирюльником». «Нет, певцом – нет, никак. Я не умею, не знал бы с какой стороны начать, и потом, я никогда не пел. Это вы все поете». Потому что они, вся семья, пели: мама, сестра. И еще: «И потом, мне не нравится петь». «Ладно, ничего страшного, если не будешь певцом, станешь цирюльником». «Почему цирюльником?» «Потому что, - отвечает она, - если ты хорошо владеешь бритвой, как твой дядя Амедео, а он был артист бритвы, когда он брил, знаешь ли, собирались со всего района, чтобы побриться у него. У него, - продолжает мама, - была легкая рука. Ремесло нужно изучить хорошо, довести его до искусства. Если владеть им виртуозно, можно даже стать богатыми. И тогда ты никогда не умрешь от голода, у тебя все будет хорошо».

Вот. Потом я все же работал часовщиком, механиком, точильщиком. А после стал певцом. Когда я им стал, она никогда мне не напоминала: «Я же говорила! Не забудь об этом». Это я должен был ей напомнить: «Ты помнишь, мама, что ты мне говорила?» «Да, да, помню, кажется». Мне нравилось, что она слушала Лучано Тайоли, Джино Латилла, всех старых, слушала много песен, также и неаполитанских. Поэтому, очевидно, она думала, что я стану певцом подобного типа. Сразу же скажу, что она любила ту музыку, которая была противоположна музыке, которой занимался я. Но, когда пришел рок-н-ролл, и я с первых дисков начал прислушиваться к американской фонетике, чтобы выучить ее, она, как и я, - вот одна из ее странностей, которую я несомненно унаследовал – она, как и я, внезапно страстно увлеклась этими певцами. С такой же страстью, как и я. В общем, сходила с ума по рок-н-роллу. Когда она слышала рок-н-ролл, она радовалась, и я видел, что она делает звук громче, то есть, делала то, что отныне делал я, обычно не без неудобства для окружающих пожилых людей.

Я часто брал ее на свои концерты. Она чувствовала себя неуютно среди людей, однако она так радовалась, когда видела, как все эти люди хлопают мне, что оставалась очень довольна. Тогда я заставлял дать ей место рядом со сценой, прямо напротив меня. Но людей было очень много, постепенно ее оттесняли, и она больше сцену не видела. Тогда я, так как всегда за ней присматривал, говорил: «Эй, там, подвинься! Разве ты не видишь, что это главная фанатка, а ты ей закрываешь сцену?!» Тогда все ребята воодушевлялись: «Эй, это мама Челентано!» И я со сцены спрашивал: «Мама, ты видела, сколько у нас защитников?!» И тогда она не выдерживала и плакала от чувств.

Четыре удара за один

Больше, чем кто-либо другой, учитель Поцци внушал трепет, не столько потому, что был грозен, сколько потому, что все знали, что он справедлив. Я навсегда запомнил, как однажды я ударил одного мальчика, и он пожаловался учителю. Это случилось во время перемены, и мы стояли в очереди в туалет. И вот тот мальчик и говорит: «Синьор учитель, Челентано ударил меня по спине!» «Да ну, - отвечает учитель, - Челентано, иди сюда. Это правда, что ты его ударил?» «Да, но…» «Нет, отвечай: правда или нет?» «Да, но я его ударил…» «Я не спрашиваю тебя, как ты его ударил. Скажи только, правда это или нет» «Да, правда». Тогда он говорит: «Ну, ладно, ладно. Это мы выяснили». Потом спрашивает моего товарища: «Скажи-ка, а как он тебя ударил?» «Ну, вот сюда, по спине». «Покажи, как это было». И тот: «Он сделал так», ударяя воздух. «Нет, попробуй ударить его. Покажи, как он тебя ударил». И тот мальчик ударил меня по спине, да? Он сделал так – бам! – и стукнул меня. Но ударил не очень сильно. И учитель говорит: «Ты уверен, что он ударил тебя так? Потому что тогда не стоило мне жаловаться. Или он ударил тебя сильнее? Итак, покажи, как же он тебя ударил». Тогда тот – бам! – стукает меня сильнее. Учитель говорит: «Но я не верю, что он ударил тебя так, потому что, знаешь ли, у него, у Челентано, сильная рука. Думаю, он ударил тебя еще сильнее». «Да, действительно, он ударил меня больнее». И учитель: «Тогда покажи, как это было». «Опять по нему?» «Ну конечно!» И тогда тот – бам! – тот ударил меня по-настоящему сильно. Тогда я сказал: «Ну, было не так сильно…» «Не так сильно? Я тоже так думаю, потому что когда раздаешь тумаки ты, они еще сильнее. Потому что ты сильный, понимаешь? Ты таким не кажешься, но ты сильный, Челентано!» Потом он повернулся к моему товарищу: «Ты уверен, что он ударил тебя именно так? Покажи, как же на самом деле он тебя ударил». И тот: «Ну, более-менее так». «Не верю, - отвечает, - не ври, а то я рассержусь и на тебя. Итак: показывай». Тогда тот – бам! – отвешивает мне еще сильнее. По нарастающей. Тогда учитель обернулся к моему товарищу и говорит: «Ну, мне кажется, что теперь ты можешь быть доволен: за один удар ты вернул ему четыре».

Наедине с собакой

Это был последний год, когда преподавал учитель Поцци, и он говорит: «Кто знает, встретимся ли мы однажды. Многие из вас, пожалуй, добьются успеха. Кто станет инженером, кто тем, кто этим. Ты, Челентано, кто знает, кем станешь. Неизвестно. И лучше об этом не думать». И мы больше не виделись, но однажды я узнал его адрес, я уже работал, да? и пошел навестить его. Он жил один, у него была только собака. Рядом с ним всегда была какая-нибудь собака. Он сказал: «О! Привет, Адриано, мне приятно тебя видеть, знаешь? Я рад». Я тогда был немного взволнован, потому что и я был действительно рад видеть его. Помню, я несколько смутился, не знал, сесть мне или нет, потому что для меня он по-прежнему оставался учителем, зашедшим утром в класс. «Садись», - сказал он. И я сел. «Послушай, не желаешь ли, хочешь печенья?» «Нет, спасибо, я не голоден» «Да я знаю, что не голоден, иначе предложил бы тебе спагетти!» пошутил он. «Ну, я действительно рад, что ты зашел. Ты работаешь?» «Да, работаю, но, знаете, Вы были правы. Я немного жалею, что бросил учиться. Хотелось бы продолжить. Хочу пойти в вечернюю школу». «Тебе виднее. Если ты сожалеешь, это значит, что ты еще хитрее, чем я считал». Потом мы еще немного поговорили и распрощались.

Клаудиа: идеальная женщина

Я всегда был привередливым в выборе девушек, да вот. Любя девушек, девушку, идеальную девушку, я с детства рисовал ее себе согласно своему вкусу и, таким образом, для меня это был непрерывный выбор, потому что я думал: «Да, эта всем хороша, но когда начинает говорить, мне не нравится. То один недостаток, то другой. Или походка… или есть фигура, но лицо!» Я хотел, чтобы совпадало все, да? Согласно моему представлению, идеальная женщина, которую я искал, была похожа на Клаудию. И когда я познакомился с ней, я понял, что это Она, потому что она имела все нужные качества, то есть, ее качества соответствовали моему представлению. Должен сказать, я был поражен, когда ее увидел… Она сразу мне понравилась, в ту же секунду. Внезапно я увидел в ней все, все.

Когда она приехала в Амалфи на съемки «Какого-то странного типа», я не был с ней знаком. Знал, что она должна прибыть на съемки, что у нее второстепенная роль, потому что мне так сказали, но сам я никогда ее не видел. Я был с друзьями, Мики и Мемо, которые сопровождали меня на съемках. Они даже приняли участие в фильме. И был еще Дино Паскуа ди Бишелье, друг с улицы Глюка, который был там звукооператором. Помню, когда вошла Клаудиа, мы обедали в столовой. Я встал. Как только ее увидел, не знаю, я понял, что это женщина, созданная для меня, и я сказал шутку, от которой все засмеялись. Режиссер тоже. Обедала все труппа, и друзья тоже. Тогда я разу же встал и сказал: «Синьорина, садитесь с нами». А она: «Нет, - говорит, - мне дальше, - говорит, - мое место там, с труппой». И улыбнулась. Она была очень симпатичной.

Мемо и Мики поняли, что она мне понравилась. Потому что, должен сказать: их отношение к этому вопросу и раньше, и даже сейчас, было не совсем здоровым. По мнению Мемо и Мики, мне нравились девушки, и именно поэтому они считали меня ненормальным, сумасшедшим, так как я отказывался от многих возможностей, отказывался постоянно, говорил «нет», говорил «нет» красивым девушкам. Когда они видели такую мою реакцию, они тут же объединялись: «Ага, вот подходящий случай, шеф на этот раз попался!» Может быть, они думали это бессознательно, потому что сами в то время немного грешили, в том смысле, что иногда предавали ту женщину, с которой были вместе. Думаю, они подсознательно желали, чтобы и другие присоединились к ним, особенно самые близкие друзья. То есть, скажем, на добрых семьдесят процентов они пеклись о моем благе, так как всегда меня любили, а на другие тридцать процентов они пытались облегчить свою совесть. Мики продолжал издеваться: «Знаешь, Мемо, на этот раз мы должны действовать наоборот, на этот раз мы должны его, шефа, сдерживать». И Мемо мне: «Ну, на этот раз ясно, что она тебе понравилась, потому что я видел странный свет в твоих глазах». Тогда я засмеялся, и говорю: « Я знаю, что на этот раз придется хорошенько побороться, чтобы удержать меня!» И тут они оба изумились, точнее мы все трое. Потом эта шутка ходила целый день, можно сказать. Иногда подходил Мемо и говорил: «Эй! Знаешь, что я видел?.. Эй! Она действительно супер, черт побери, эта девушка… Конечно, Адриано, на этот раз тебе попался крепкий орешек, потому что она – настоящая бомба». Затем Мики подхватывал: «Нет, смотри, Адриано, ты должен понимать: она на самом деле супер, в нее влюбился бы даже полная задница!» В общем, извращались.

В гриме

На следующий день я должен был сниматься с Клаудией. Подъем был у нас, у обоих, в семь. Я утром всегда тяжело поднимаюсь, и поэтому пришел в гримерную с еще закрытыми глазами. Я вошел. Она была уже там, гримировалась. Серьезная, очень серьезная. Я смотрел на нее и думал о соображениях, высказанных Мемо и Мики. Я думал: «Черт возьми! Конечно, она супер, да!» Однако мое сердце не билось сильнее по одной простой причине. Мне сказали, что она – уже невеста одного футболиста: Лоджаконо. И что у них настоящая любовь. Поэтому я, как только это услышал, сразу сдался, внутри себя. Итак, я был там и думал: «Ну! Как бы ни была она хороша, бесполезно предаваться иллюзиям». Потому что я никогда не собирался уводить у кого-нибудь девушку. Я всегда считал, сам для себя, что если у девушки есть парень, никто не сможет ее отбить. Потом я подумал: «Ладно, она так красива, что буду пока развлекать ее, чтобы просто быть ей симпатичным». И я начал говорить: «Послушайте, - мы еще были на «Вы», - послушайте, Вы знаете, что в этом фильме должны меня поцеловать?» А она, очень серьезно, без улыбки, отвечает: «Нет, нет, посмотрите, вы, наверное, плохо прочитали сценарий». «Что? Плохо прочитал сценарий?» А она: «Я не должна никого целовать. Этого здесь и близко нет», «Эй, - отвечаю, - красавица, все-таки мне кажется, что Вы должны меня поцеловать. Сейчас пойду просмотрю сценарий… Но, если бы Вы должны были меня поцеловать, что бы Вы сделали? Не поцеловали? Если в сценарии написано меня поцеловать, вы бы этого не сделали?» «Ну, - говорит она, - не обязательно!» «Почему?» «Потому что у меня есть жених, и я не хочу пока что никого целовать, кроме моего жениха». «Да, мне сказали, что у Вас жених. Ладно. Но кстати о Вашем женихе, как случилось, что он разрешает Вам сниматься в кино? Потому что теперь, допустим, Вы не должны целоваться, но однажды какой-нибудь фильм с поцелуем случится». «При чем здесь это!» – говорит она. «Мой жених верит мне». «Ваш жених Вам верит, но он не любит Вас, потому что, если бы у меня была такая невеста, как Вы, черта с два я разрешил бы ей сниматься в кино». А она: «Ну, это вопрос точки зрения». «Тем не менее, если бы Вы были моей невестой, Вы бы в кино не снимались». «Вот поэтому я и не Ваша невеста», - сказала она. «Минутку, это еще неизвестно, не моя ли вы невеста. Посмотрим. Вы только день как приехали, а мы должны будем провести вместе два месяца. Знаете, сколько всего может случиться за два месяца?» Тогда она говорит: «Да, конечно». «Так что будет видно. Тем не менее, я бы на Вашем месте не питал надежд». Она тут же: «У меня их было немного, но после того, как я поговорила с Вами, я начну надеяться». «Ну, - говорю я - тогда я немного посплю».

Я был доволен таким диалогом, потому что смеялись все кроме нее. Она даже не улыбнулась. А гример, парикмахерша смеялись, потому что это была своего рода дуэль, с первого дня, мгновенная и внезапная. Мне, однако, хотелось спать, и, принимая во внимание, что она не должна была проявлять интереса ко мне, потому что была помолвлена, я сказал: «Я посплю». Я подумал: «Конечно, если бы она мной заинтересовалась, я бы не заснул, потому что, когда я сплю, через некоторое время у меня открывается рот, и я сплю с разинутым ртом, что не так уж красиво». И потом: «Ну, я ей безразличен. У меня же сонливость, которая никак не проходит, и в итоге получится, что я не сплю из-за той, которую, кроме того, мне не удалось завоевать даже на мгновение. Я посплю». И я заснул. Я спал и, думаю, в тот раз рот у меня был раскрыт больше обычного.

В ресторане

Место Клаудии за столом было в одной комнате с режиссером и кем-то еще из организаторов. В другой комнате, комнаты были соединены, обедали мы, «Клан»: это были Мики, Мемо, Дино, эх!.. Были еще Дон Баки и Джино, но они ничего не замечали. Единственными, кто заметил, были Мики и Мемо. И потом, помимо прочего, все мы спали в одной комнате. Нам отвели две сообщающиеся комнаты. Я и этот самый Дино Паскуа ди Бишелье спали на двуспальной кровати, дальше спали Мики и Мемо, а Дон Баки и Джино Сантерколе спали во второй комнате.