Чтение онлайн

На следующий день мы ужинали еще мы здесь, а они там. Но на третий день приехал продюсер, Джованни Аддесси, который уже умер. Он был очень симпатичный неаполитанец. И он сидел там. Он мне очень симпатизировал: «Адриа, - говорит он, - иди же сюда, иди к нам. Что ты там делаешь?» «Да ладно, не надо, я здесь, с ними…» «Да ладно, я же приехал, иди сюда…Да?» - говорит он. Тогда я сказал: «Ладно, парни, пойду туда на сегодняшний вечер». «А! Идешь туда, да?
– Мики и Мемо мгновенно отозвались – ну да, через силу он теперь идет наверх, а нас оставляет здесь…» Ну ладно. Я пошел ужинать к ним. Я пошел к ним, и напротив меня был продюсер, а рядом с ним, также напротив, была Клаудиа. За ужином я начал всех смешить и видел, что Клаудиа, каждый раз, когда я говорил что-нибудь смешное, смеялась. И тогда уже то, что она смеялась, меня обрадовало, я был доволен. И внутри себя подумал: «Черт! Если она столько смеется, должно быть, я ей симпатичен, и это уже большой шаг вперед». И я увеличил обороты: я отрывался на полную, одна шутка за другой. Она очень смеялась, и потом сказала: «Ты знаешь, я никогда столько не смеялась!» «А ты знаешь, что если дашь мне номер твоей комнаты, будешь продолжать смеяться до завтрашнего утра?» - ответил ей я. После нового взрыва хохота я сказал: «Так ты можешь дать его мне, да? Потому что, - говорю, повернувшись к продюсеру, - потому что в номере можно тоже смеяться, не обязательно заниматься тем, о чем обычно думают, к тому же я бы и не посмел, поэтому совершенно об этом не думаю» Тогда она отвечает: «Ну да, думаю, что могла бы довериться тебе». «Эх, - говорю, - так это триста двенадцатый?» «Триста десятый», - говорит она. На самом же деле это был именно триста двенадцатый.

Ночь

В тот вечер, когда мы смеялись в ресторане, когда мы вышли, был очень сильный ветер, и море было очень бурным. Однако небо было ясным и полным звезд. Наша гостиница с большим витражом, через который было видно все море, находилась на середине горы. В общем, тогда мы пошли домой, потом поболтали еще в холле гостиницы.

Потом, один за другим, все разошлись по комнатам спать. А она и я еще остались сидеть там, перед этим витражом. Она сказала: «Когда сильный ветер, - а ветер был сильный, прямо «ууууууу» доносилось, - когда ветер такой сильный, я немного боюсь спать… К тому же сегодня и портнихи нет, которая обычно ночует со мной, составляя мне компанию». Тогда я сказал: «Да не беспокойся. Будем сидеть здесь, пока ты не перестанешь бояться. Потом ты пойдешь спать, и я пойду спать». Мы проговорили всю ночь. Мы досидели до рассвета, касаясь только таких тем: она, когда была маленькая, я, когда был маленький. Поговорили мы также о девушках, была ли у меня девушка, но ни разу не затронули между собой прямую тему. Однако, и это логично, я той ночью заметил что, в общем, я ей симпатичен, может, даже больше. И она, естественно, заметила то же самое, потому что это логично. Начало светать. Я сказал: «Уже рассвет, пойдем спать», - потому что иначе она могла подумать, что я жду, чтобы она пригласила меня к себе. Чтобы у нее не сложилось такого впечатления, что, по-моему, разрушило бы все, я добавил: «Ведь ты больше не боишься». «Нет, уже нет». «Ну, - говорю, - наверное, лучше тебе поспать. И потом, я вижу, что ты устала». «Да, я немного устала». «Все же, если тебе снова станет страшно, набери мой номер, все равно я засну только через час, позвони мне, и мы вернемся сюда. И будем разговаривать до полудня», - сказал я. Тогда она снова засмеялась. Мы попрощались: «Пока, ну, увидимся. Кто завтра проснется с таким сном?» Еще пара подобных шуток, и она ушла к себе.

Я пошел в свою комнату. Нырнул в кровать, которую делил вместе со звукорежиссером, Дино Паскуа ди Бишелье. Он проснулся и говорит: «Привет, Адриано. Черт возьми, ты это чем занимался?» «Ничем я не занимался. И даже не желаю ничем заниматься». А он: «Но, черт побери, она красивая, та самая. Знаешь что…» «Красивая, да», - отвечаю. «И тебе нравится, а?» «Черт возьми, нравится, да! Я даже сейчас ей скажу об этом». «Что?» «А, ничего, позвоню ей и скажу». И он, услышав это: «Ой, постой минутку, я не сплю?» Он приподнялся на кровати: «Что ты хочешь сделать?» «Ничего, позвоню ей и скажу». «Давай, мне кажется, это хорошая идея». Тогда я взял телефон и сказал: «Соедините меня с комнатой триста двенадцать». Она взяла трубку, и я сказал: «Клаудиа, послушай, я знаю, что это не имеет, не будет иметь никакого продолжения, потому что… потому что это так. Но, так как со мной случилось нечто, и я не знаю, кому об этом сказать, есть здесь один кретин рядом со мной, к тому же спящий, я пробовал сказать ему, он проснулся и был в шоке, но мне кажется, этого недостаточно. Может, лучше, если я скажу это тебе». Молчание. Потом она говорит: «Скажи». «Да так, я хотел сказать, что влюбился в тебя. Пока, спокойной ночи». «Подожди!» «Да?» И она сказала: «Я тоже». «Да ну?» «Ну да!» «Черт! Но постой, мы точно не спим?» «Я думала о том же», - сказала она.

Первый поцелуй

На следующий день съемки были прекрасными: я и Клаудиа смотрели друг на друга другими глазами. Все изменилось, казалось, что все вдруг заметили, что между нами произошло сближение, будто об этом объявили. И все же никто ничего не знал. Единственным слышавшим кое-что, был Дино. Однако я был так рад, что чувствовал необходимость рассказать о том, что случилось со мной. Мемо и Мики меня спрашивают: «Эй! Адриано, чем ты занимался всю ночь?» «Ничем, разговаривал». «Ну, тогда ты должен нам рассказать. А то ты нам ничего не рассказываешь». Тогда я рассказал обо всем. Тогда Мемо говорит: «Хватит, приехали». Потом было необходимо сделать еще один шаг, трудный для меня и Клаудии. После взаимного признания нам не удавалось найти способ, чтобы поцеловаться. Прошло четыре-пять дней, и я волновался, она тоже. Я думал: «Черт, как мне теперь поступить? Если я поцелую ее сильно, она подумает, что я дерзкий. Если поцелую так, спокойно, решит, что я неженка. Эх!, нелегко найти способ». И, помню, тогда я ей сказал: «Послушай, я пойду наверх приму душ. Когда ты закончишь, поднимись на минутку, подождешь меня, я переоденусь, и потом мы пойдем ужинать вместе». Она отвечает: «Да». Наверху были мои друзья, которые жили вместе со мной. Я сказал: «Эй! Парни, валите все отсюда, потому что скоро придет Клаудиа, и, если вы будете здесь, я не смогу даже поцеловать ее. Быстро: Мемо, Мики, уходите, уходите все, освободите помещение, воздушная тревога!» И они ушли, я остался один. Вскоре пришла она. Она пришла, и я говорю: «Привет». Я уже подготовился, поставил на проигрыватель диск Рэя Чарльза, чтобы создать атмосферу. Тем временем я ломал себе голову, как найти способ, как найти предлог, как подъехать, и так далее, но… Но ничего у меня не получалось, и тогда она, присев, сказала: «Хороший диск». А я: «Потом я поставлю тебе другие». Я пытался заполнить паузы разговором, музыкой, и тому подобным, а она тем временем сидела на кровати. Молчала. Она молчала. Тогда я надел пиджак, снял его, снова повесил его на вешалку, почистил, снова повесил. Потом достал брюки, опять принялся за пиджак, и думаю, что, наверное, она все это заметила. Но вот в один прекрасный момент я подумал: «Да что я делаю? Я до завтра буду возиться с пиджаком? Вперед! Давай, сейчас. Как выйдет, так и выйдет». И я сел рядом с ней и сказал: «Хороший диск». «Да, хороший». Потом я взглянул на нее, взял ее за руку и сказал: «Черт возьми, да ты сильная!»

На самом деле это было ни при чем, потому что она сидела в такой позе, в которой никакой силы не могло быть, потому что ни один мускул у нее не был напряжен. «Ты сильная». «Нет, какая я сильная?!» «Нет-нет, по-моему, ты сильная», - говорю. «Я даже думаю, что если мы померяемся силой, я и ты, ты победишь» «Нет, это невозможно, ты мужчина». «Я мужчина, но у меня не слишком сильное запястье, увидишь, что оно гнется». Я показал ей, как рука разгибается, и говорю: «Давай попробуем интереса ради». «Давай», - отвечает она. И мы попробовали, и армрестлинг нам немного помог, потому что я притворился, что проиграл. Проигрывая, автоматически я приблизился к ней настолько, что наши губы оказались рядом, и мы поцеловались. И после того, как это произошло, я сдался, и мы набросились друг на друга. С поцелуями, разумеется. И с тех пор все пошло хорошо. Мы перестали бояться дотронуться друг до друга и отправились в Париж.

Он трус, она нет

По возвращении из нашего с Клаудией путешествия в Париж я заболел в Амалфи. Температура поднялась до сорока, и она осталась спать в моей комнате. Лоб у меня буквально горел, и была сильная головная боль. Тем не менее, это была прекрасная лихорадка, потому что она была также и от любви. Было холодно там, в той комнате, и она раздевалась, ложилась в кровать рядом с моей и не спала всю ночь. Всегда рядом, чтобы заботиться обо мне. Как только мне становилось трудно дышать, или я начинал кашлять, она говорила: «Адриано?» И приходила ко мне приласкать или поцеловать. Я тогда думал: «Ну! Конечно, если жизнь такова, можно даже умереть от счастья». И еще: «Если жизнь такова, если так будет всегда, всегда как сейчас, можно даже, чтобы моя болезнь и не проходила».

Отныне мы были обручены. Она была очень решительна, потому что тем временем распространились слухи, несколько газет уже о нас написали. И ее жених приехал в Амалфи спросить: «Что это за история?» И она ответила: «Да, это правда, поэтому между нами все кончено». То, что я, однако, не имел мужества сделать. Последние два года я был с Миленой Канту, она считалась моей невестой, хотя мы с ней об этом не говорили. Милена подозревала, потому что газеты подняли шумиху. Она меня спрашивала, и я всегда отрицал, потому что мне было жаль ее. Но, с другой стороны, я знал, что рано или поздно я должен ей это сказать. И, нужно сказать, что я был трусоват тогда. Трусоват в том смысле, что не имел мужества сказать ей правду, доставляя Милене еще больше страданий, и потом, доставляя страдания, кроме того, Клаудии. Потому что однажды между нами, мной и Клаудией, случилось расставание. Она сказала: «Значит, ты не уверен в том, что делаешь?» «Да, - отвечаю, - не уверен. Я не уверен». Тогда она: «Но так мы не можем быть дальше». «Ты права, может, лучше, чтобы мы попробовали расстаться на немного». Мы говорили это друг другу, плача, в машине. И оба решили: «Ладно, так и сделаем». Но потом, на следующий день мне позвонил отец Клаудии, который был очень симпатичным человеком. И который, помимо всего прочего, очень мне симпатизировал, потому что считал меня подходящим парнем для нее. И, кроме того, отец был влюблен в Клаудию, в эмоциональном смысле. Все по ней видел. Он позвонил мне и сказал: «Послушай, Адриано, что ты сделал Клаудии?» «Ничего не сделал». «Но Клаудия страдает, и я… я не могу видеть такие страдания моей дочери». И я не знал, что сказать. Потому что мне было жаль и его. Тогда он сказал: «Послушай, где ты снимаешься?» «Я на площади». «Я бы туда пришел, с ней. Я ее туда приведу». «Да». И я был очень рад. В самом деле, он пришел, и я снимал Sabato triste с Паоло Каварой. С того момента мы оставались вместе всегда. Расставание длилось в целом двенадцать часов.

Однако мужества мне не добавилось, и я ничего не сказал Милене Канту. Клаудии же я сказал: «Позволь мне найти способ, как ей сказать». Но однажды Милена, прежде чем я с ней объяснился, приехала в Рим и застукала меня вместе с Клаудией. Мы были в машине. Впереди сидели Джино Сантерколе, который был за рулем, и Анна, его невеста и сестра Клаудии. Сзади были мы вдвоем, и я рукой обнимал Клаудию за плечи. Какая-то машина ехала за нами и сигналила: «пи-пи-пи-пи», и я сказал Джино: «Что это за кретин? Остановись-ка на минутку, хочу посмотреть, кто это». Он остановился, и та машина, «пятисотка», поравнялась с нашей. Это были Милена и ее сестра. «Привет», - сказала она мне. Моя рука все еще лежала на плечах у Клаудии. Инстинктивно я ее поднял. Я сказал: «О! Привет!» и остался с полуприподнятой рукой. Клаудиа быстро все поняла, и, в молчании, на ее глазах показались две слезинки. Тогда я сказал: «Клаудиа, вы втроем отправляйтесь обедать, а я на минуту зайду в гостиницу, чтобы покончить с этим делом. Клаудиа, плача, уехала с Джино и Анной, я пошел в гостиницу.

Там была Милена. И тогда она, тоже плача, мне сказала: «Ты - трус, ты…». В общем, она много чего мне сказала: «Еще ты лицемер, потому что ты всегда боялся быть со мной, ты даже не хотел заниматься со мной любовью». Я никогда не занимался любовью с Миленой, потому что когда я этого хотел, не хотела она, а когда потом захотела она, я понял, что, может быть, позже у меня могли возникнуть некоторые сомнения. И потом, помимо всего прочего, я еще хотел понять себя. Я хотел быть уверенным, хотел я этого или нет. Я был очень влюблен в Милену, действительно очень, и когда любовь, скажем так, прошла, я всегда оставался к ней привязанным. И заняться с ней любовью, мне казалось, это как если бы я искал развлечения, а потом – раз, и исчез. И я пожертвовал собой, потому что Милена для меня всегда была привлекательной девушкой, даже когда любовь закончилась. Поэтому я охотно занялся бы с ней любовью. Но я сказал себе: «Но, черт возьми, если потом я на ней не женюсь, тогда это еще хуже». Она же именно в этом меня и упрекала: «Кроме того, я даже не занималась с тобой любовью, потому что я очень тебя любила, а ты только потому, что думал меня бросить. Тогда, - говорит, – ты дважды трус, потому что я потратила шесть лет жизни, потому что та любовь, которую дал мне ты, ты ее даже не всю отдал, ты мне только часть выделил». И, так как, по моему мнению, она была права, я чувствовал себя действительно виноватым и не сказал ни слова. Она продолжала говорить. Естественно, она была взбешена и плакала. Я не знал, что делать, не знал даже, куда деть глаза. Я стал настолько маленьким, что мне только и оставалось ее слушать, и она, выговорившись, взяла и ушла.

Простокваша

Моя мама не пришла на мою свадьбу. Но, даже это было из-за соблюдения справедливости. Она сказала: «Я не была на свадьбах твоих сестер и брата, почему я должна идти на твою?» «Только потому, что ты любишь меня больше них». Это я нарочно, иногда я ее провоцировал. Она: «Я люблю тебя, очень. Но их люблю также как и тебя, и поэтому я не могу пойти на твою свадьбу, потому что тогда буду чувствовать себя неловко». И она не пришла. Тем не менее, Клаудиа и моя мама прекрасно ладили. Должен сказать, что, в некотором роде, они были немного похожи, да, как тип.

Например, одна штука, которую делала мне мама и которую Клаудиа тщетно пыталась приготовить, так как она очень уважала мою мать, и почти казалось, что она хочет ей подражать, она делала мне простоквашу. Не знаю, верно ли название. Это было затвердевшее свернувшееся молоко, гладкое, которое намазывалось на хлеб. Мне нравилось очень. Похоже на йогурт, но не йогурт, у него был странный вкус. Я иногда просил Клаудиу приготовить это, и знаю, что она приложила все усилия, чтобы найти рецепт, но мама покупала пакетики и, не знаю, что-то делала с водой, с молоком. Факт, что она его, это молоко, оставляла там на некоторое время до затвердения. Это была такая штука, скользкая, которую брали ложкой. Более-менее похожая на карамель. Вкусная, но белая.