Чтение онлайн

«Караван уходит в полдень, — сказал он. — Я предполагаю, что Аделаида в воинской гильдии теперь обсуждает с генералом план на осаду».

«А когда она состоится?» — спросила я.

«Когда имеешь дело с Хаэлом, ни в чем нельзя быть уверенным наверняка, но, по данным разведки, вчера они уже готовили авангард на выдвижение. Будем ждать их завтра к ночи».

Тео потянул меня к двери.

«А гномка, — помявшись, спросила я, — она тоже едет?»

«Нет, — отозвался робкий голосок мальчишки, до этого молча наблюдавшего за нашими с эльфом переглядками. — Не знаю до конца причин, но Ада разрешила ей остаться».

Я еще больше расстроилась, почувствовав свою никчемность. «Так мне и надо, — размышляла я. — Тео слишком любезен со мной. Но скоро и он поймет, какое я ничтожество».

«Я уеду с караваном», — прошептала я и в слезах выбежала из здания, и Тео бросился за мной, хоть его и пытался остановить окриком эльф.

Я не разрешала ему подходить ко мне. Села на ступенях и снова застыла в ожидании не пойми чего. Вещей у меня не было. Собирать было нечего. Лишь дневник, который все еще лежал, не тронутый мной, там, в келье, на маленьком столике.

Тео сел неподалеку, не произнося ни слова, и так мы просидели довольно долго. Тени от зданий почти исчезли, когда он вдруг нарушил тишину.

«Я все знаю, — сказал он серьезным голосом. — Тебя предал человек, которого ты очень любила».

Я шмыгнула носом и попыталась сдержать слезы. Я так хотела тогда, чтобы он ушел, ведь он сам не понимал, что делает мне лишь больнее своими глупыми попытками меня утешить.

«Я не собираюсь залечивать свои раны, — сказала я, снова найдя в себе точку опоры. — Я не собираюсь больше никогда ни с кем иметь ничего общего. Так что видишь, я всегда останусь такой: угрюмой, дерзкой и глупой. Да, и еще уродливой. Так что можешь начать искать себе другого подзащитного, так как мне твоя помощь уже ни к чему».

«Ты юна, ты еще ничего не знаешь о жизни… Вот увидишь», — придвинулся ко мне Тео, снимая шляпу…

Но тут я вскочила.

«Я не знаю о жизни?! — накинулась я на него. — Мои родители меня продали! Мой народ от меня отрекся, а единственный друг — использовал и попытался убить, оставив мне на память эти жуткие шрамы».

Тео вскочил вслед за мной.

«Тише, тише… — попытался он меня успокоить. — Я не это имел в виду. Я хотел сказать, что через несколько лет ты посмотришь на все это по-другому и сама удивишься…»

«Я не желаю тебя слушать, — снова прервала я его. — И вообще, если я стану такой, как была, стану счастливой и независимой, неужели ты думаешь, что мне потребуется помощь какого-то стареющего мужика с дешевым кинжалом за пазухой? — я попыталась изобразить усмешку на лице. — Что ты вообще возишься со мной? — продолжала я, распаляясь. Тео молчал, и это значило, что я задела его за живое. — Думаешь, мне нужна твоя жалость? Твоя забота лишь заставляет меня чувствовать себя еще ничтожнее. Почему из всей вашей компании именно ты оказался рядом? Логичнее было бы мне спеться с вашим покалеченным темным приятелем. Мы бы нашли темы для разговора».

Я видела, как помрачнел Тео. Он открыл было рот, затем закрыл, прикусив губы, помял в руках свою старую шляпу, нахлобучил ее на растрепанную голову, сурово взглянул на меня и произнес:

«Мой темный друг, безусловно, не так стар, как я, но сомневаюсь, что ему хоть на мгновение пришло бы в голову возиться с такой неблагодарной особой, как ты».

О да! Я получила, что хотела. Доказательство того, что находиться рядом со мной невозможно. Я невыносима и ужасна.

Я развернулась и удалилась в стены храма, где немногочисленные монахи начали свою полуденную службу. В своей комнате я предалась рыданиям и самообвинениям. А когда слез не осталось, я встала с кровати и, прихватив со стола обугленный блокнот, подарок Бернада, единственного, кто меня когда-либо любил, проследовала к южному выходу из города.

Я словно ждала до последнего, что Тео, или Ада, или кто-то еще догонит меня, попытается вернуть. В глубине души я искренне желала этого. Никто не пришел, и я, еще раз убедившись в правильности своих действий, двинулась прочь.

Сойдя с холма, я наткнулась на последние повозки, удаляющиеся от города. Монахиня в старомодном платье раздавала всем благословения. Я уныло поплелась на юг вслед за цепочкой груженых лошадей, плачущих в повозках детей и унылых женщин, простившихся со своими мужьями и отцами.

«Какая же я эгоистка… — подумала я. — Вон как всем плохо. Любящие люди расстаются. А я зациклилась на своей ничтожной жизни».

Мы медленно шли мимо леса по растрескавшейся от засухи дороге.

Вечерело. Люди устали. Решено было расположиться в небольшой рощице на ночлег, чтобы завтра преодолеть туннель и самый опасный отрезок пути. И только сейчас я наконец взялась за перо, чтобы излить все, что случилось со мной, на бумагу. Стало ли мне легче? Наверно — ведь, перечитав все еще раз, я вижу, что, кроме себя, мне винить некого…

Год 1925, вэтишь

Я думаю, что сегодня я действительно готова умереть.

Слишком долго я жила в иллюзии неправильности того, что происходит со мною, что во всем виноваты существа, которые послужили причиной всех моих злоключений. Но теперь я ясно вижу, что я, лишь я одна, являюсь источником всех своих бед. Сначала я пыталась отрицать в себе темные стороны, потом я злилась на окружающих за то, что они не желали видеть мой сложный внутренний мир и даже не пытались представить себе всю трагичность моей судьбы начиная с самого моего рождения.

Я пыталась быть хорошей, заслужить любовь и признание, разобраться в себе и стать лучше. Но все мои попытки разбились о неприступную скалу моей истинной сущности.

Я предала все то, что хоть как-то связывало меня с этим миром, ради мимолетного чувства нужности и любви, которое оказалось лишь фантазией и закончилось окончательным погружением в недра моей никчемной души. И в конечном итоге ситуация обернулась тем самым ощущением бессмысленности моей жизни, что поселилось в моем разуме сразу после моего непрошенного воскрешения и с тех пор лишь расширялось и разрасталось, оплетая своими пронзительными корнями все те мечты и надежды, что еще теплились на дне моего разбитого сердца.

Ах, хоть бы меня оставили гнить в сырой земле Орена! Хоть бы меня не спасали, а дали бы мне спокойно догореть в очищающем пламени моего разочарования. А теперь приходится мириться с самой жалкой версией себя: истощенной, озлобленной, заблудившейся и искалеченной — внутри даже больше, чем снаружи.

Когда я вспоминаю, с чего все началось, я ясно осознаю, что с самого моего рождения, и даже раньше, я была обречена небесами на вечные страдания. Словно злой рок повис над телом еще не родившегося младенца и в полной мере ударил по его судьбе в годы наибольшего доверия к миру…