Чтение онлайн

На лице Хорхе отразилась широкая гамма чувств, и ни одно из них не относилось к дружеским. Черные насмешливые глаза превратились в узкие щелочки, однако он сдержался и вслух произнес:

— Как вам будет угодно, донна Адальяро. Но я всего лишь выполнял свои обязанности.

— Если вы закончили издеваться над этим человеком, прошу немедленно его освободить.

Хорхе молча повиновался, попеременно одаривая злобными взглядами то меня, то свою новую жертву. Когда освобожденный от пут Зверь медленно спустился со стола и поднялся во весь рост, я невольно отшатнулась — настолько огромным и свирепым он выглядел. Стараясь скрыть испуг, я смело протянула Хорхе раскрытую ладонь:

— Дайте мне ключ от оков Джая.

Перечить он не стал, и вскоре неприятно теплый кусочек металла лег в мою руку. Не желая оставаться в подземелье ни мгновением дольше, я холодно велела Зверю:

— Следуй за мной.

Он напуган. Изо всех сил старается не выдать страха, но взгляд затравленного зверя угадывается за вязью жутких татуировок.

Мне знаком его страх. Наша бывшая хозяйка умела вживлять его под кожу, в самое нутро.

Он стоит на коленях, руки заведены за спину, хотя оков на нем больше нет. Хорошо вышколен.

— Как зовут тебя, воин? — мягко спрашивает Вель, когда мы остаемся одни в маленькой конуре по соседству с моей.

— Зверь, госпожа.

— Назови свое настоящее имя. Ты ведь халиссиец?

Раб бросает на нее тревожный взгляд — опасается, что неправильно понял. Облизнув губы с запекшейся на них кровью, отвечает:

— Хаб-Ариф, госпожа.

— Можно просто Хаб?

— Как пожелает моя госпожа, — он покорно склоняет бритую голову, покрытую синевой татуировок.

— Можешь встать, Хаб-Ариф, — голос Вель умеет исцелять лучше всякого снадобья. — И не бойся: тебе не причинят зла. Ты здесь не для этого.

Он растерянно повинуется. Косится на меня и судорожно сглатывает. Не верит, как не верил и я.

— Я знаю, что тебе больно. Скоро тобой займется лекарь. А пока позволь мне смазать твои ожоги, — для верности Вель улыбается и делает шаг ближе, показывая ему пузырек с мазью.

Теперь он удивлен. Я невольно усмехаюсь: еще бы. К боли этот раб наверняка привык, но не к заботе. А уж к тому, чтобы госпожа спрашивала у него разрешения прикоснуться к нему, не привык и подавно.

Вель заходит ему за спину и почти исчезает за массивной фигурой. Лишь по тому, как невольно он зажмуривается, я понимаю, что прикосновения приносят ему боль — но вместе с тем и облегчение. Наблюдаю внимательно, чтобы халиссиец ненароком не дернулся и не навредил госпоже. Теперь он смотрит мне в глаза, и я читаю в них растерянность и непонимание.

Хочется его подбодрить, но я сдерживаюсь: успеется. Вель заканчивает акт милосердия и отступает в сторону, вопросительно глядя на меня. Понимаю, что сейчас не то время, когда у нас получится разговор втроем.

— Если позволите, госпожа, я бы хотел поговорить с моим братом наедине.

Густые черные брови раба взлетают вверх, но он молчит, лишь краешком глаза косится на Вель. Понимаю: его мир рушится на глазах, когда я позволяю себе назвать его братом в присутствии хозяйки, да еще и выпроводить ее прочь.

— Разумеется, — с облегчением улыбается она. — Когда закончишь, дай знать Лей — она поможет Хабу вымыться перед приходом дона Сальвадоре.

Когда дверь за ней затворяется, я делаю шаг вперед.

— Ты сильный воин, Хаб-Ариф. Отдаю тебе должное.

Халиссиец наконец размыкает губы — такие же разбитые и вспухшие, как и мои.

— Ты оказался сильнее, Вепрь. И поэтому я здесь, — ровно произносит он, еще раз признавая поражение.

— Ты здесь не поэтому, — невольно повторяю слова Вель. — Давно в рабстве?

— Около пяти лет, — напряженно облизывается он, не сводя с меня глаз.

— Это хорошо, — удовлетворенно киваю. — Значит, ты еще помнишь вкус свободы.

В черных глазах вспыхивает тревога, но я спешу его успокоить:

— Это не издевка. Госпоже Адальяро ты не так уж и нужен. Ты нужен мне. Хочешь однажды вернуться в свою страну? Увидеть семью?

— У меня нет семьи, — жестко произносит он, и я внезапно узнаю себя в этом диком, затравленном звере, которого жизнь научила держаться настороже.

— Значит, будет. Если сделаешь, как я говорю. Только прежде запомни: все сказанное мною должно остаться между нами. Об этом знает лишь наша госпожа, и никто больше. Развяжешь язык — умрешь.

Теперь в глазах халиссийца явственно читается принятый вызов.

— Говори, Вепрь. Пусть мой язык тебя не беспокоит.

И я говорю. Говорю долго и медленно, выдерживая паузы, чтобы он мог осознать: я вовсе не шучу и не насмехаюсь над ним. Время от времени он задает вопросы, которые мне нравятся. В конце концов его взгляд проясняется, и он восхищенно смотрит на меня.

— Ты безумец, Вепрь. Но даже если твое безумие погубит меня и других — я с тобой. Ради этого стоит отдать свою жизнь.

— Твоя жизнь нам еще пригодится, — скалюсь я, довольный его реакцией. Я в нем не ошибся. — Сегодня отдохни, подлечись, а завтра приступим к тренировкам. В будущую субботу госпожа выставит нас обоих — и оба мы должны принести ей победу.

Он кивает. Мы крепко, по-братски, пожимаем друг другу предплечья. Мне нравится его взгляд — смелый, честный, открытый.

— Прости, что разбил тебе лицо, Вепрь. Если бы я знал…

— Ты не мог знать, — обрываю его я. — И должен был драться в полную силу. Прости и ты меня, брат. За боль, за клеймо. Избавить тебя от боли я не обещаю, но унижений больше не будет.

Он собирается еще что-то сказать, но нас прерывает громкий стук. На пороге возникает Лей с ведром и тазом в руках.

— Приехал лекарь, — сообщает она, высокомерно скользнув по мне взглядом. — Иди первым, он ждет тебя в покоях госпожи. А мне велено пока заняться этим.

Выходя из комнаты халиссийца, успеваю заметить, как вспыхивает любопытством ее взгляд при виде Зверя. Усмехаюсь и затворяю за собой дверь. Что ж, может, с ним ей повезет больше, чем со мной?

К тому времени, когда сад за окном погрузился в темноту и меня оставили в покое, я чувствовала себя смертельно уставшей. От раздраженного ворчания дона Сальвадоре, которого опять побеспокоили ради нескольких швов на лицах и телах презренных рабов; от колючих упреков Диего в том, что я со своими рабами перевернула вверх дном их размеренную жизнь; от бесконечных фальшивых улыбок горожанам Кастаделлы во время вечерней прогулки; от демонстративного недовольства Изабель за ужином. Хорошо хоть верная Лей ни о чем не спрашивала и мужественно растерла меня душистыми маслами после купания, невзирая на боль в обожженной руке. А ведь она тоже устала за день, обустраивая комнаты для рабов из-за моей прихоти.