Чтение онлайн

— Клодия, тебя в детстве драли родители? Ремнем, розгой, хворостиной?

— Да как ты смеешь… тварь безродная, мать меня и пальцем трогать не смела! — взвизгнула она.

— Так вот, запомни — я не твоя мать и выдеру тебя так, что на задницу не сядешь, если еще придешь ко мне с подобным предложением. И тому, кто послал тебя, передай, что своих предавать Марта Хайгель никогда не будет.

Захлопнув за ней дверь, я пошла за пирогом. Дура она, дура и есть. Только вот от таких вреда больше, чем пользы.

Пирог уже был готов и вытащен на кухонный стол, когда сверху застучала фрау Альма. Я поставила ей у кровати палку, привязав ее к спинке, чтобы та могла постучать мне, если ей что-то понадобится, а я буду внизу. Накрыв пирог чистой тряпицей, я помчалась наверх — и во-время, фрау сообщала, что ей надо на горшок. Хоть за это я могла сказать ей «спасибо» — отстирывать постельное белье после экскрементов лежачего больного удовольствие ниже среднего и в 21 веке, а уж здесь и подавно. Горшок я держала не простой, а с усовершенствованием, чем страшно гордилась. По моей просьбе плотник выпилил некое подобие туалетного сиденья и приколотил к нему спинку, так что сажать фрау на него стало намного легче, чем раньше. Старушку мне было жалко, как любого человека, попавшего в подобное беспомощное положение. Альме было пятьдесят семь лет, но выглядела она на все семьдесят. Старики здесь быстро сдавали, а уж если человека хватил инсульт, или удар, то участь его была решена. Похоже, что у фрау был именно инсульт, так как у нее отнялась левая рука с самого начала и вчера перестала двигаться челюсть. Она попросила пирога и я вернулась, чтобы отрезать ей любимый кусок — поджаристый краешек. Подхватила полотенце, блюдечко и пошла наверх, бросив взгляд на вход и стену около него, зашитую темными дубовыми панелями…

Год и десять месяцев назад.

…В дверь не стучали, а колотились, да так сильно, что я порядком испугалась. Пожар там, что ли, случился? Пока я вытаскивала засов, дверь дергали со всей силы, не давая его открыть.

— Перестаньте дергать дверь, я не могу открыть ее! — крикнула я в щелочку и стоящий на улице встал, тяжело дыша.

— Что случилось, герр Хайгель? — дверь снова была закрыта, а я была притиснута к стене, обшитой дубовыми панелями с такой силой, что не могла даже пошевелиться. — Вы сломаете стену или раздавите меня…

— Ты… ты… — Фриц не находил слов, только все больше зверел и вдобавок начал меня трясти так, что я стукалась затылком о панели. — Почему ты шла с рынка, а Ганс шел рядом с тобой?

На рынок в этот день я пошла самостоятельно. Фрау проводила меня почти до конца, но ее окликнула знакомая кумушка и она, наскоро заставив повторить меня, что надо купить, сунула мне в руку деньги и ушла с ней. По базару я уже ходила и одна и с Альмой, но расплачивалась за покупки всегда она. Видно, что подружка принесла ей на хвосте уж очень интересные новости, раз она даже доверила мне платить. Сунув деньги в карман платья, я бодро пошла на базар, представляя себя хозяйкой дома, которую ждут муж и дети. Гипотетическая семья иногда витала у меня в голове, но в четкие образы никогда не облекалась. Стоило только подумать, что с кем-то из местных мужчин надо ложиться в постель, а он будет немытым и с нечищеными зубами… меня начинало передергивать от неприязни. Тут же всплывал процесс родов и статистика детской и материнской смертности при этом, сопровождаемый картинками одна другой круче. Так что я уж лучше побуду служанкой, может, целее останусь! Поторговавшись, как тут делали все, я выгадала два медных пфеннинга и пошла назад с нагруженной корзинкой. Эта зараза была предназначена скорее для белья, чем для рынка, потому что очень скоро оттянула руки и я стала останавливаться все чаще и чаще, чтобы передохнуть. По дороге меня нагнал Ганс — прыщавый и редковолосый тощий мужчинка лет тридцати, с которым Фриц частенько возвращался домой из пивных. Он мне напоминал крысу или лису своими повадками и бегающими хитрыми глазками, но вел себя прилично и только беспрерывно болтал о всяких пустяках. От него я узнала, что фрау Лейден — молодая вдова, схоронившая мужа меньше года назад и теперь к ней приходят многие местные мужчины попытать счастья, да только она мало кому отдает предпочтение.

— Вот и я говорю, что герр Хайгель зачастил к Лорхен, а она и не против совсем! Я бы и сам к ней был не прочь подкатиться, да у меня совсем другое на уме, нежели пустое времяпровождение, — назойливо жужжал Ганс, идя рядом. — И ведь как ни придет, так обязательно подарок принесет, а уж Лорхен сама не своя от радости! Ей старый муж, упокой Господи его душу, жалел лишнее колечко подарить, все складывал в сундук, а Лорхен только на отрубях и сидела, да мешковину носила. Скупой был, страсть! Ну, и где он теперь? Гниет, как и все, на кладбище, а Лорхен успела сундуком завладеть и теперь что ни день, то в новом платье щеголяет! А уж для женщины, да еще и прехорошенькой, это первое дело, как я понимаю…

Говорил Ганс быстро, проглатывая слова и от этого я понимала его с пятого на десятое, кивала из вежливости, а про себя проклинала почем зря. Ну хоть бы помог корзинку тащить, так нет — язык, что помело пустое, а помощи ни на грош! Завернув за очередной угол, я опустила корзинку на мостовую и утерла пот, а потом стала массировать покрасневшие и одеревеневшие пальцы. До дома оставалось совсем немного, на улице никого не было видно и в этот момент Ганс вдруг дернул меня к себе да так, что я чуть не упала на корзину с покупками.

— Что ты стоишь, как неживая, когда тебе любезности говорят? — зло прошипел он, не отпуская мою руку. — Улыбнись хотя бы, да ручкой помаши, чтоб я знал — не зря стараюсь!

— Отпусти, Ганс, — удерживать равновесие было трудно и я чуть присела, чтобы дернуться от него с силой. — Не надо мне твоих любезностей и стараешься ты зря. Иди лучше к вдове Лейден или еще к кому-нибудь… я тебе не гожусь. Прости, мне домой идти надо.

Руку я выдернула, корзинку вздернула на плечо, но он не отставал и преградил мне дорогу.

— Брезгуешь, значит, не хорош я для тебя? Подумаешь… видали мы таких! Мало вас болтается по наемным отрядам, под каждого готовы лечь, лишь бы денег дали… память она потеряла… твои дружки тебя же и ограбили, а ты тут всем накрутила невесть что…ну подожди, вспомнишь ты еще Ганса, да пожалеешь! — он сплюнул и ушел, а я пошла домой, переваривая услышанное.

Рассказывать все, что наговорил мне Ганс, я не стала. Чего жаловаться на глупые слова, а вот угрозу его я хорошо запомнила. Так я и пояснила Фрицу, что шел тот рядом, рассказывал про вдову Лейден да про другие сплетни, а уж что полез ко мне, то не моя вина и пусть хозяин с ним сам разбирается. Мое дело маленькое, я служанка, что сказали, то и сделала.

Хайгель перестал меня трясти и бешенство вроде бы ушло из глаз, да вот как придавил меня к стенке, так и не отпускал, только дышал все сильнее и сильнее. Я попыталась присесть и уйти от него, но он прижал меня теперь уже всем телом и руки опустил на бедра, поглаживая их через складки юбки. Теперь уже не оставалось никаких сомнений в его намерениях и наверняка быть бы мне изнасилованной хозяином прямо в коридоре, если бы не фрау Альма, которую сам Господь привел домой в это время. Фриц отпустил меня весьма неохотно, но я уже рассыпалась в радостных возгласах, открывая дверь и он только рыкнул что-то из забористого лексикона, а потом вышел на улицу и я облегченно вздохнула. То, что он уже выпил, было несомненно, но это было так, глоток, а что будет, если он еще больше напьется?

Пирог фрау поела, но совсем немного, глотнула воды и благодарно посмотрела на меня, поглаживая мне руку своей иссохшей лапкой. Потом махнула, мол, иди, работай, и закрыла глаза. Заснула…а у меня еще стирка стоит во дворе! Отбивая вальком сероватое белье, я прикидывала, успею ли за сегодня перестирать его все целиком? Это ведь как болезнь — чуть запустил, вон и накопилось, не хватит сил до вечера отбить и прополоскать. Да еще надо бы до рынка успеть добежать — кончилась крупа для каши и что-то надо приготовить на ужин. Холодильников тут нет и каждый день приходится стоять у плиты, чтобы прокормить себя, Фрица и фрау. Поколотив белье, я натаскала второй чан полностью и опустила туда белье. Надо бы щелока купить да прокипятить с ним простыни, а это значит, что предстоит целый поход на другой конец города, за ворота, где кожевенник изготавливает и продает свой товар. Щелок у него хорош, грязь хорошо отходит, но идти к нему далеко, а в город его не пускают — вонючие кожи и все остальное не нравятся горожанам. Но он не в обиде — без щелока хозяйкам не обойтись, а к нему они все равно придут. Может, пока фрау спит, я и сбегаю с кувшинчиком к Шмайделю? Хожу я быстро, на воротах стражники стоят…ну да, вот сейчас соберусь и вперед…

Год и девять месяцев назад.

…Фрау Альма пошла со своей подругой по своим делам, а Фриц ушел с самого утра в ратушу и я опять царствовала дома одна. Приноровившись к домашнему обиходу, я уже и полы намыла и для ужина все подготовила, а теперь возилась со старым платьем, пытаясь отстирать от него темные пятна. На мой взгляд такое количество материи, которое шло на женскую одежду, было совершенно неоправдано, я бы вообще ходила по здешнему климату в коротких брюках. Но в мужской одежде по городу женщины не ходили. Были где-то отряды наемников, в которых был женский пол в самых разнообразных ролях — и подруг, и утешительниц и воительниц, вот там царили совсем другие нравы. Но о таком я слышала только рассказы Фрица и то в сильном подпитии. Звучало это как жизнь на другой планете, а в Варбурге все было тихо и мирно. Платье пожелало отстираться и я повесила его сушить на заднем дворе, а сама одела юбку и села зашивать ветхую кофточку, чтобы надеть ее сверху. Хозяева меня не баловали — зачем служанке два платья, не два же тела у нее, говаривал Марк Твен устами своего героя со Двора Отбросов. Вот и у меня платье было одно, а старую юбку мне презентовала фрау Альма, посоветовав надшить ее «прелестной оборочкой» от какого-то очередного состарившегося платья. Кофточка тоже состарилась еще вместе с фрау, но это не помешало ей отдать ее мне и раз в неделю я штопала новые дыры во всех местах. Вот и сейчас я сидела в кухне в одной тонкой полотняной рубашке и юбке, зашивая кофточку, пока никто не пришел и не выгнал меня отсюда. В моем чулане окно было под потолком, оттуда почти не шел свет, а в кухне широкий проем давал возможность заниматься рукоделием до самой темноты.