Чтение онлайн

— А привези-ка ты оттуда соколика! — шутит кто-то, и уже достаточно, чтоб развеселить гостей и напомнить о том, что пора выйти в круг и «сбацать» частушку, да не одну. И я уж знаю, что не выдержит Марина, хоть и торжественница она, а выскочит в круг и звонким, отрывистым голосом пропоет свою любимую частушку: про валенки и про то, что «все равно ребята любят, хоть и маленькая».

«Вот и все, — подумал я, вспомнив вчерашнее воскресенье. — Отпровожала она дочь свою». Скажи ей об этом, она, как и всем гостям, ответит: «Ну и слава богу».

Как и меня сегодня, провожала она и старших братьев моих — Леонида и Владимира. Но почему провожала? Ведь они работают и будут работать еще долго, и в это утро они тоже спустятся в шахту. Живут они в этом же поселке, на одной улице — один в начале ее, другой в конце, и проводят их жены и дети, и мать, конечно, проводит своих сыновей — по-своему и для себя. И до тех пор она будет их провожать, пока живет на этом свете.

И приятно мне и радостно стало оттого, что почувствовал я себя вновь таким, каким хотелось быть сегодня, в это раннее утро.

— Задержишься?

— Придется.

— Тормозок возьмешь?

— Не надо, обойдусь.

— Ну, с богом.

Вот и весь разговор, а других слов и не нужно, все ясно и понятно, и хотя эти слова всегда повторялись, но каждый раз они были сказаны будто заново, впервые, и приходили спокойствие и уверенность в том, что все будет действительно хорошо.

Закрылась за матерью дверь, и я, помедлив, быстро вышел на улицу. Было темно, но уже во многих окнах горел свет — там тоже собирали кого-то на работу.

Сыпал мелкий зернистый снежок, щипал слабый морозец, дышалось легко, свободою. До шахты идти немногим больше двадцати минут по улицам и переулкам, а время еще есть, и я могу идти не торопясь, не сокращая пути. Тихо, очень тихо, и если прислушаться, то услышишь, как монотонно гудит вентилятор там, на территории шахты, и чем ближе, тем сильнее и отчетливее доносится этот постоянный гуд. Значит, шахта живет, значит, она дышит, и в глубине ее ни на минуту не прекращается работа, и там ждут тех, кто сейчас идет на работу, ждут, чтоб продолжили то, что начато ими. И, конечно, меня. Меня тоже ждут, обязательно ждут, уверяю я себя.

Незаметно прибавил шаг, вышел на центральную улицу поселка. Тускло горят фонари, но и в этом свете видны мне идущие впереди группами люди, и хочется их догнать, признать хотя бы в одном из них знакомого, — может быть, встретить и того, с кем работал в одной бригаде. Я заспешил, но шахтеры не привыкли ходить медленно, и только у самого переезда, где пролегла вдоль шоссе утоптанная прямая дорожка, которая подводит к шахте, я догнал их.

Нет, знакомых не было. Шли молодые парни, высокие и безусые, и громко, наперебой разговаривали, но не о шахте, а о том, как ходили вчера на танцы, как провожали девчонок. Говорили грубовато, посмеиваясь, но я-то знал, что разговор шел напоказ, что в душе каждого из них так много светлого и прекрасного. А то, что юность их прекрасна, сомнения нет, как нет и сомнения в том, что у этих парней еще все впереди и шахта для них — первая рабочая школа. Для многих в поселке рабочая юность начиналась не под ласковым небом, не под лучами солнца, не в дождь или снег, а внизу, на каком-нибудь двести пятнадцатом горизонте. У каждого из них уже сейчас есть свой горизонт. У меня тоже был свой горизонт. Это хорошо, думаю я, у человека должен быть свой горизонт, тем более если он — шахтер. До сих пор я считаю себя только шахтером и считал себя таковым еще задолго до того, как окончил среднюю школу. Скорее всего, с того незабываемого сентябрьского дня, когда учительница географии и истории Надежда Григорьевна Конькова привела нас на экскурсию в шахту.

Это было в самом начале учебного года, теплой, ласковой осенью. Мы только что переступили порог седьмого класса. До мельчайших деталей я помню тот день. Собрались мы у подъезда школы рано, но ждать никого не пришлось — все явились без опоздания. Надежда Георгиевна построила нас в ряды, предупредила: «Держитесь друг друга, не отставайте». И мы строем вышли из ворот школы. Конечно, мы не молчали, мы громко смеялись, болтали разную чепуху, задирали потихоньку девчонок, но, вероятно, каждый предчувствовал: «Скоро буду там, под землей». И уже кто-то начал хвастать. Надежда Георгиевна никого не перебивала, она шла чуть впереди и изредка оборачивалась, и лицо ее было какое-то странное и чуточку незнакомое. «Волнуется тоже», — думали мы и уже по-настоящему волновались, когда нас, смешно одетых, в неуклюжих касках, подводили к клети. Даже говоруны замолкли, притихли. Рядом с нашей учительницей стояла незнакомая девушка, красивая и стройная в шахтерской одежде, будто она была настоящей подземной феей.

— Ну, кто смелый, давайте в клеть! — улыбаясь, сказала она, открывая дверцу в прямоугольный железный ящик с тонкими ручками по краям.

А когда мы, преодолев страх, ринулись занимать места, она предупредила нас:

— Не торопитесь… Три… Шесть… Десять. Хватит.

Я наткнулся на ее руку и, смущаясь, отошел назад.

Было очень грустно, что я не попал в первую десятку. Когда же клеть вернулась обратно, нам, остальным, было уже не страшно. Мы весело переговаривались, пугали девчонок, девчонки взвизгивали, но не жались друг к дружке, в клеть шли смело, а некоторые даже отпихивали мальчишек, старались занять крайние места. И даже не сразу почувствовали, как дернулась клеть, приподнялась и вдруг стала стремительно падать, и сразу стало темно и подуло сыростью. Но не успели опомниться, как блеснул свет откуда-то снизу, послышался металлический скрежет и клеть уже тихо и плавно заскользила и остановилась совсем незаметно. Мы не почувствовали этого, нам еще казалось, что мы продолжаем опускаться.

— Все, приехали, — сказала нам Надежда Георгиевна и открыла двери. — Выходите по одному.

Чуть поодаль под наблюдением девушки-экскурсовода стояла первая десятка и звала нас к себе. Мы присоединились к ней, и короткие наши восклицания говорили больше о том, что пришлось почувствовать крепко и сильно в эти первые минуты, чем все длинные и бессвязные споры по дороге на шахту.

Уже потом, через несколько лет, работая в шахте, я много раз вспоминал и этот спуск, и наши восклицания, и девушку-экскурсовода, которая мне тогда показалась подземной феей. И особенно я пытался представить лицо Надежды Георгиевны там, в шахте, и не мог, как ни пытался. И если теперь я знаю всю тайну подземной жизни, до мелочей, если сейчас я могу пройти по всем закоулкам с закрытыми глазами, то все равно мне уже никогда не представить, как выглядела под землей Надежда Георгиевна в тот сентябрьский день. Даже голоса ее не могу услышать. А жаль, очень жаль, что не могу. Уже позднее, вероятно в десятом классе, я узнал, что у Надежды Георгиевны погиб в шахте муж. Он погиб в ясный сентябрьский день. Она уехала из поселка неожиданно, в середине учебного года, и ее не задерживали, отпустили, хотя было трудно найти такого же прекрасного учителя и человека!

— Бывают моменты, когда человек не выдерживает, когда груз переживаний становится таким непосильным, что появляется в душе трещина, которую уже ничем не соединить, ни верой, ни любовью — ничем, — говорил мне Сергей Михайлович, когда я коснулся в нашей беседе Надежды Георгиевны Коньковой. — Понимаешь? Ничем. Вероятно, это и произошло с Надей.

Но тогда, в тот далекий день, я ничего этого не знал, даже не догадывался, и много дней после экскурсии жил теми невероятными впечатлениями, которыми я был напитан весь, без остатка, там, в шахте. В библиотеке я отыскал все книги о шахтерах и страшно удивился, когда с трудом нашел всего несколько книг. Мне казалось, что о шахте, о шахтерах написано так много прекрасных книг, что мне не осилить и за год. Может быть, поэтому я писал рассказ об экскурсии так, как никогда не писал раньше, даже сочинение по любимому мною рассказу Тургенева «Муму». А такой рассказ должен был написать каждый из учеников. За него не ставили оценки, кажется, и ошибки не исправлялись, просто наши рассказы оставались на память у Надежды Георгиевны. Лучшие из них читали на уроке.

Я написал что-то около десяти страниц, так много я еще ни разу не писал, и я был расстроен этим, так как не сомневался, что у Надежды Георгиевны не хватит сил прочитать всю мою ерунду. Но сокращать не стал. «Пусть, — решил я. — Все равно двойку не влепит». И все же чего-то боялся и с нетерпением ждал, когда придет Надежда Георгиевна на урок и скажет: «Я прочла ваши рассказы».

И вот в те самые школьные часы, когда я жил в таком предчувствии, ко мне подошла Надежда Георгиевна, отвела в сторону, сказала:

— Коля, ты не смог бы сегодня вечером прийти ко мне?

— Хорошо, я приду, — послушно ответил я, но хотелось спросить: «А зачем?» Но такого вопроса мы в свое время учителям не задавали: мы были воспитаны в послушании и таком отношении к взрослым, когда лишних вопросов не задают.

Я уж не помню, как провел время до вечера, но, кажется, я все-таки не выдержал и пришел к Надежде Георгиевне раньше времени. Она провела меня в комнату, посадила на диван, а сама придвинула стул и села напротив.