Чтение онлайн

Юрку охватила паника. Он понял, что на дамбу не выбраться, через несколько секунд его покинут последние силы и вода расшибет его о камни.

Тут он решился из последних сил оттолкнуться от дамбы, чтоб оказаться в центре мчащегося потока.

Его легкие рвались от желания сделать хотя бы спасительный маленький вдох, но проблесками сознания заставлял себя не делать этого до тех пор, пока река сама не решила исторгнуть его из себя как инородное тело. Он сделал усилие, чтоб вынырнуть и осмотреться. Разлепив глаза, он увидел, что поток несет его к отмели.

Юрка возвращался к месту, где они готовились к экзамену тем же путем, которым они шли недавно с Лялькой.

От полученных ударов тело болело, но он все равно ощущал себя победителем.

Ему казалось, что вот выйдет он из олешника, а навстречу поднимется сияющая Лялька, восхищенная его отвагой и ловкостью, и исчезнет незримая преграда. Встанет Лялька навстречу, и он скажет ей, как она дорога ему, и хотя им придется вскоре расстаться, но это мелочь, если они пообещают друг другу ждать, И все остальные люди перестанут для них существовать, да что там перестанут, уже не существуют!

А вдруг она поедет с ним? Боится, что в Москве не поступит в институт? Но он поможет ей, ничего невозможного нет.

Юрка вышел к тому месту, где они учили математику и дошли до бинома Ньютона. Учебники и его одежда лежали на месте, а Ляльки не было.

Юрка оторопел, какое-то время приходил в себя, потом рванулся по тропинке и увидел ее. Она уходила быстро, не оглядываясь, и Юрка понял, что затея с математикой оказалась не просто ее выдумкой, а желанием понять саму себя. И она уходит теперь, навсегда прощаясь с детством и точно зная, что ей нечего так безоглядно и бескорыстно, как Юрке, положить на алтарь любви.

Силы покинули его, он опустился на колени и беспомощно, по-детски, заплакал.

Откуда ему было знать, что всего лишь через год, когда он приедет после первого курса на каникулы, Лялька буднично, как само собой разумеющееся, отдастся ему на скамейке в школьном дворе, породив в его душе небывалые и неизведанные доселе разочарование, горечь и муку.

Дед Савелий, откинув старый овчинный тулуп, в котором он еще при царе ездил кондуктором на железной дороге, поднялся с лежанки и, присев на ее край, осторожно, чтоб не высечь ненароком боль из суставов и покалеченной ноги, потянулся за сбитыми американскими ботинками. Ботинки он выменял за шмоток сала у пленного немца, одного из тех, кто строил дорогу от города на Теберду. Немец хоть и снял их еще в Арденнах с убитого американского негра, несколько лет уж прошло с тех пор, уверял деда, что сносу тем ботинкам не будет, и оказался прав.

Да и вообще у деда Савелия было всего лишь две вещи, которыми он дорожил, — это ботинки и коса, купленная им еще в царское время. От косы осталась только узкая полоска металла, которая, если ее грамотно отбить и наточить, позволяла накосить травы аж на всю зиму, считай, что на год вперед. Не то, что теперешние, будто сделанные из пластилина.

Насыпав в кисет граненой стопкой крупно нарубленного самосада, дед выбрался из шалаша и устроился на невысоком пне. Прижавшись спиной к стенке шалаша и прислушиваясь, как утихает боль в пояснице, он оторвал от газеты прямоугольник бумаги и большими, вывернутыми в суставах, пальцами натруженных рук насыпал на бумагу горстку табака и принялся не спеша вертеть самокрутку.

Небольшая лесная поляна с десятком ульев на ней в это свежее утро, каким оно бывает только в горах даже в разгар лета, казалась седой от росы.

Птицы, каждая на свой лад, славили день, спешили поведать о радостях жизни, чтобы ближе к полудню уступить место знойному жужжанию насекомых и ленивому стрекотанию кузнечиков.

Из летков ульев появились первые пчелы. Убедившись, что солнце еще не подсушило траву и листья деревьев, они, повертевшись на узкой дощечке, вновь скрывались в ульях.

Дед Савелий взял ведро и пошел, слегка прихрамывая, к ручью, оставляя на траве за собой темный след.

В ожидании, пока закипит вода, услышал доносившийся с неба негромкий шум. Дед поднял голову и увидел ярко высвеченную солнцем серебристую стрелу самолета. Каждое утро, почти в одно и то же время, самолет делил белой линией узко стиснутую горами полоску неба.

Раньше, глядя на самолет, дед Савелий только покачивал головой, удивляясь, как далеко шагнула техника. Слыхал он, что тот самолет летит с такой же скоростью, с какой доносится лай пса Мурзика, посаженного на цепь у дальней кромки леса.

Теперь дед Савелий знал, что только на самолете сможет добраться к так далеко забравшемуся внуку Витьке, приславшему приглашение на свадьбу.

Но дед Савелий побаивался самолетов не только потому, что никогда не летал на них.

Почти сорок лет прошло, а ему не только вспоминается, но и часто снится, как на открытом поле их взвод застали «юнкерсы».

Построившись гуськом, свесив неубирающиеся шасси, словно лапы хищной птицы, они, переворачиваясь, поблескивали изломленными крыльями и с жутким воем неслись вниз, чтоб сыпануть бомбами на вжавшихся в землю бойцов.

Левую ногу Савелия обожгло, будто кипятком, и он, мутясь сознанием, подтягивался к пахнувшей взрывом воронке.

Витька, когда был совсем еще маленьким, с ужасом поглядывал на изуродованную красно-синими рубцами дедову ногу:

— Кто это тебя, дедуля, немец, да?

Потом грозил в пространство маленьким кулачком:

— У, немец — перец, фашист проклятый!

А дед смотрел на него и думал, что после той войны все русские мальчишки до скончания века в своих детских играх будут воевать с немцами.

Дед Савелий мечтал дожить хотя бы до того времени, как Витька вернется из армии. Но Витька отслужил, побыл дома несколько дней и уехал куда-то в Тюмень, где его ждали сослуживцы. И выходило, что дед Савелий вроде бы пошел на перевыполнение плана в отношении продолжительности своей жизни.

А вот теперь Витька жениться надумал, нашел себе там, в Тюмени, какую-то кралю. Здесь ему девок мало было, что ли?

Помешивая в чугунке деревянной ложкой, дед философски подумал о времени, быстро текущем даже на этой забытой Богом поляне, отгороженной горами от мирских забот.

Суп-кулеш был готов. Дед поставил чугунок на покосившийся ящик, что успешно заменял обеденный стол, очистил луковицу, сыпанул щепоть соли. Взяв буханку черного лежалого хлеба, прижал ее к груди и круговыми движениями ножа отрезал несколько кусков. Налил из бидона шипящей медовухи.

Через несколько минут, взбодренный медовухой, дед Савелий обрел в себе уверенность и принял твердое решение лететь к Витьке. А пожить здесь с пчелами уж он уговорит своего закадычного друга, деда Федора, который и по своей инициативе часто приезжает сюда, лишь бы отдохнуть от своей сварливой жинки.