Разговор
Шрифт:
– Мы: люди, народ!
– А Бог?
– А что, Бог?
– Да уже ничего... Особенно в декабре прошлого года. Это ведь не Лена Сахарова под этим делом уговорила Вас клеить листовки? Постеснялись бы...
– Да при чем здесь к черту Лена, это Турбинс с этим, как его, блядь....
– Блядь? А что, приятно общаться в наше смутное время с девушкой, у которой столь одиозная фамилия, а вот, кстати, Адамов, фамилия не менее одиозная - и ничего...
– При чем здесь...
– А что пили? "Портвейн", да?
– Блядь, ну это Олежка Дропкин с Турбинсым, Берта они братки!..
– Берта, который со Смирновым из "Контркультуры"?
– Из "Урлайта". Ну и чего?
– Тогда еще Шмуллера Марка Андреевича сдать надо.
– Да никого я не сдаю... этого Шмуллера... достали!
– Что Вы такой нервный? Не нужен мне Ваш Шмуллер. Марк Андреевич один, вас - много. И Лена Ваша совсем здесь не при чем.
– Да не моя она!
– А Дробкин смешной... Все бегает. Но Вы меня запутали, право. А помните, Павлик, "дон Кихота"? бедные селяне, трактирщики, дворяне не были виноваты в том, что некий благородный и доверчивый идальго, начитавшись книг, которые казались ему правдивыми, стал сражаться, бороться... знаете что, а ведь ваши распрекрасные законники - просто рыцари "печального образа", они достаточно милые, но, поймите, когда вы воюете с ветряными мельницами - это способно, может, вызвать восторг, умиление, восхищение... когда же вы начинаете протыкать бурдюки с вином, ломать мебель, освобождать преступников - вы уже опасны для этого самого общества, помните мальчика: "не спасайте больше меня, сеньор рыцарь..." помните? Но это Вы еще добрый, мягкий, а если, не приведи Господь, Вы ожесточитесь? можете себя представить эдакого дон Кавалерова у власти, это, знаете ли, такая чистка начнется, Кавалеров же будет вымещать на ни в чем не повинных людях свои былые претензии, амбиции... Вы не слушаете меня?
– Зачем Вы все это рассказываете?..
– Да чтоб Вы поняли: идеи хороши для юношей и стариков, и в том и в другом случае речь идет об иждивенцах, они могут себе позволить, нацепив доспехи, размахивая листовками, мотаться по стране и бороться за справедливость, наслушавшись проповедей какого-то выжившего из ума еврея, но Вы же человек, а не сухое дерево, у Вас должна быть семья, дом, дети... Сейчас девушка-то у Вас есть?
– Это мое дело.
– Шучу я, шучу, неужели Вы думаете, что ознакомился с Вашими школьными сочинениями, но не ознакомился...
– Что вы с ней сделали?!
– Ничего не сделали, и, в отличие от Вас, она не здесь, а дома и, между прочим, думает, что Вы ее бросили... в таком положении.
– В каком положении?! она... она что?...
– А, так Вы не в курсе, впрочем, да, конечно, мы Вас взяли раньше, чем это было бы заметно...
– Вы врете, вы...
– Справка гинеколога Вас убедит?
– Вы врете! Вы нарочно!!
– Ну, как знать... знаете что? мучайтесь теперь, думая над тем, правда это или нет.
– Козел...
– Я так понимаю: Вы не хотите, чтобы я был Вашим крестным?
– Убью!
– Вот скукотища-то... сидеть, мальчик; сидеть и думать: как, зачем и почему замели меня совки, кажется так вы нас называете? так вот, думайте, господин анархист, думайте! статья в конституции очень Вам помешала! а знаете, какая у меня есть идея?
– как только человек начинает бороться против властей, а, даже не важно против кого, он сразу же должен: во-первых кастрировать себя, во-вторых - отречься от родителей, в-третьих - стать совсем бессеребренником и аскетом, а то... Вы посмотрите на себя, Вы пьете, постоянно ругаетесь с родителями, из дома вот сбежали, добрые порядки в государстве надо начинать с уборки, кстати, в своей комнате... Да и с девушкой своей черт знает как себя ведете! а ведь она ребенка ждет, Вашего ребенка между прочим... или, может, вы хотели аборт сделать, а я тут Вас держу, какая незадача, а? незадача, да?.. ну, что же Вы теперь молчите? думаете, да? ну думайте, думайте... я просто почему-то хочу, чтоб Вы был счастливы.
– Я заявление сделал?
– Да, но разве...
– Записали?
– Да все мы записываем, пора бы знать уж...
– Так мне можно идти?
– Как, уже? не посидите, не побеседуете? нет, если Вы утомились, или мысли какие возникли, из тех, что думаются лучше в одиночестве... я, кажется, говорил, например, что читал Ваши школьные сочинения, полет у Вас фантазии, но, вот к слову, право же, обозвать Пушкина секс-символом критического реализма, это, знаете ли... как бы Вы сказали - "круто"; а что, Вы в самом деле серьезно считаете себя декадентом, нет, извините, я несколько заработался... столько дел сегодня... диссидентом, конечно же, диссидентом, а, Пашенька? ты как, какал сегодня?
– Вы же пидер!
– Как? это все, что Вы мне хотели сказать, после такой беседы!
– Козел...
– Ну тогда - иди сюда, милый, я тебя поцелую.
– Не смейте!..
– Ты видишь, я сильный, активный, значит; а ты, не качался, а наоборот - стихи писал, листовки клеил, пассивный, сам козел, значит, осознаешь диспозицию?
– Пустите...
– Но поцеловать-то тебя можно? а, сука! испугался?
сентябрь-ноябрь 1996
Разговоp Седьмой.
"О том, как сложно."
– Илри... можно я буду Вас называть так?
– Да, пожалуй, да. А Вас, кажется... м-м...
– Юля. Давайте только...
– Да, давайте, а то у меня мало времени... Мне еще успеть надо собраться там, сложить все...
– О'кей, Илри, тогда первый вопрос: вот я сейчас была на Вашем концерте...
– Спасибо.
– Пожалуйста, но...
– Нет-нет, постойте, только не говорите мне, что Вам понравилась, там, как я себя держу перед микрофоном, или еще что... Вы знаете, что обычно спрашивают?
– То есть?
– Ну вы, журналисты, о чем вы спрашиваете?
– о разных глупостях: нужны, там, или не нужны президентские выборы, какое женское имя мне больше всего нравиться, что я понимаю под лозунгом "энтропия - спасет"... и так далее, нет?
– Не совсем, хотя, это тоже интересно; а Вы не любите журналистов?
– Нет.
– Учитесь быть "звездой"? не любить журналистов - среди "звезд" это принято.
– Какие к Морготу "звезды"! я вообще не люблю журналистов, журналистов и врачей тоже еще не люблю, вот, скажем, Булгаков...
– А что - Булгаков?
– Ну, как же... "за мной, читатель, я покажу тебе настоящую любовь!" тьфу!
– Хм, однако...
– Что никогда не видели человека моего возраста, которому не нравиться Булгаков? я так скажу: есть у меня такая повествушка "ДНД на БД", так вот, там - одно из самых страшных проклятий это - "да полюбит тебя Маргарита".
– Маргарита-то чем Вам не угодила?
– Эта гордая непманша? бесящаяся с жиру мещанка, которая встретила талантливого человека и довела беднягу сперва до дурки, а потом до смерти! хороша любовь, нечего сказать! без сомнения, на балу она была к месту, ну и дался потом ей несчастный писатель, вот решила перед Воландом "любовью" своей побравировать, впрочем, ее наиболее связный диалог с мастером, помните?
– "ты бы хоть запахнулась - плевала я...", ага, влюбленная, уж не знаю, где тут Булгаков высмотрел настоящую любовь, или она, по его мнению, всегда сопряжена с унижением мужчины?
– Но Маргарита спасла рукопись!..
– Толку-то! Читатели ее так и так не прочли. Да и к тому же - кто ее просил? автор? это как у Дюма в "Монте-Кристо": одна дамочка закопала младенца, думала, что умер он, а его выкопали, и вот это дитятко после является и говорит, здравствуй, мол, мама, я здесь... картинка та еще.
– Но ведь речь идет о том, "что рукописи не горят", о божьем суде творчества...
– О каком? Мне как-то всегда казалось, что литература
– это для людей, пишут ее люди, читают - люди, какой же тогда к