Разговоры с зеркалом и Зазеркальем
Шрифт:
Ты мне светила издали, как утренняя звезда, к тебе моя любовь <…> была так небесна, так чиста. <…> Она стояла возле, не ангел, а женщина, женщина пламенная <…>. Тогда-то я понял всю разницу между тобою и ею, между ангелом и женщиной (420).
Идеальной женственности, в отличие от «жены», «женщины земной, чувственной», «хозяйки», приписываются свойства абсолютной чистоты и невинности, небесности.
Ты моя жена! Что за унижение: моя святая, мой идеал, моя небесная, существо, слитое со мной симпатией неба, этот ангел моя жена! В этих словах есть насмешка. Ты будто для меня женщина, будто моя любовь, твоя любовь имеют какую-то земную цель! О, Боже, я преступником считал бы себя, я был бы недостоин тебя, если бы думал иначе; теснее мы друг другу принадлежать не можем, ибо наши души слились, ты живешь во мне, ты — я (147).
Герцен называет невесту «мадонной» (382), «голубицей», «прелестным ребенком» (297), «звездой» (305), «небесным ангелом» (378), «лилеей чистой, как снег» (386).
Я не знал, что такое дева, и Провидение показало мне ее во всей славе, во всем торжестве. Тогда только узнал я разницу между девой и женщиной и повергся пред тобою. Да, чтобы мою душу пересоздать, чтоб внести в нее религию, заменить славу любовью, для этого надо было иметь силу сверхъестественную (378).
Интертексты, на которые ссылается Герцен, создавая этот идеальный, сверхъестественный женский образ, — это «дева из чужбины» (46), дева-мечта Шиллера, Беатриче, Мадонна.
При этом Герцен пытается строить переписку (в процессе письма, а также многократно перечитывая, «переинтерпретируя» ее в позднейших письмах) как некий цельный и непротиворечивый сюжет, «выпрямляя» реальность — или игнорируя противоречивость и непоследовательность, неизбежную в эпистолярии, или придавая этой противоречивости статус одной из перипетий целенаправленного сюжета.
Тяга к сюжетостроению чрезвычайно характерна для Герцена. Он обладал удивительной способностью смотреть на свою жизнь как на роман или как на материал для романа и всякому событию жизни находить место в «оглавлении» [477] .
477
Уже в письме от 29 июня 1836 года он пишет невесте о замысле написать статейку «Юность и мечты» — «потому уже должен писать, что юность прошла, окончилась 1-я часть моей жизни» (Павленков: 104). И далее он делит свою жизнь на «отделы»: «ребячество», «годы учения», «годы странствий», «эпоха любви» — «по гетевскому „Вильгельму Мейстеру“ в трактовке юных романтиков», — как замечает Л. Гинзбург (Автобиографическое в творчестве Герцена…. С. 9). Ощущение своей жизни как прожитых и проживаемых глав биографии усиливается от письма к письму, так как параллельно переписке Герцен приступает к работе над своей художественной автобиографией, невеста читает ее, и они в письмах обсуждают этот на глазах строящийся текст. При этом грань между реальностью и текстом о ней как бы стирается в их речи, что вызывает к жизни любопытные и двусмысленные выражения. «Я не говорю лучшее, но любимое мое из всего, написанного тобой, будет твоя жизнь. Терпенья нет прочесть продолжение», — пишет Наталья Александровна (516). «Написал VII главу в свою жизнь и написал очень хорошо», — сообщает Александр (519). Письма (свои и невесты) почти с самого начала переписки рассматриваются Герценом как материал для будущего художественного самоописания. «В дополнение к моей жизни, которая вся изложена в письмах к тебе, в следующем письме я напишу о действии на мою душу некоторых авторов. Таким образом, со временем по письмам к тебе я могу написать всю жизнь, а она не должна быть забыта…» (129); «Каждое письмо есть продолжение одной нити, кольцо одной цепи, кольцо живое, необходимое. Да, по этим письмам к тебе можно восстановить всю жизнь мою с 1834 года» (226). Александр Иванович просит невесту прислать ему его письма и, перечитывая их во Владимире, замечает: «я мельком пробежал письма свои, — это важнейший документ нашего развития и моей жизни; превосходно, что они у тебя сохранились» (454). Сортируя присланные письма по этапам своей жизни, он выделяет главную «тему» каждого этапа: «На обертке Вятских писем 1835 года я написал: „Судорожная боль разлуки, душа меркнет….“» (459).
Основной темой переписки как сюжетного текста объявляется история собственной жизни и развития. В этом «романе воспитания» Наталья Александровна получает роль воплощения неизменной и неизменяющейся «вечной женственности», нравственного камертона для страстного, заблуждающегося, «земного» мужского Я,проходящего свой путь исканий.
В этом смысле представления Герцена во многом схожи с теми, которые развивала современная этой переписке русская беллетристика и чуть позже (1845–1846) будет развивать сам Искандер как писатель в романе «Кто виноват?». Недаром из современной русской литературы Герцен за все время переписки с невестой рекомендует ей прочитать только один текст — роман «Катенька» Н. Веревкина-Рахманного (Герцен пишет «Рахманова»), «Во-первых, в слоге Веревкина (Рахманова) есть чрезвычайное сходство с моим слогом, а в „Катеньке“ есть кое-что твоего… Прочти. Когда я прочел, я положил книгу и не мог перевести дух, я готов был заплакать. Ужасная повесть» (423).
В журнальной прозе 1830–1840-х годов история молодой девушки, барышни развивается в основном в двух инвариантах: или это история порчи, превращения невинного ангелочка в ведьму-злую жену или «бабу-ягу» — старую деву (как, например, в повестях Вся женская жизнь в нескольких часахБарона Брамбеуса (1834), Мамзель КатишьАдама фон Женихсберга (1838), Мамзель Бабетт(1842) и Милочка(1842) С. Победоносцева, БарышняИ. Панаева (1844) и др.) — или это сюжет о невинной девушке-ребенке как искупительной жертве ( Катенька Пшаева, моя будущая жена(1836) и Антонина(1836) П. Кудрявцева, КатенькаРахманного (1837), Полинька Сакс А.Дружинина (1847), ДунечкаП. Сумарокова (1848) и др.).
В последнем случае героиня часто представлялась как «сестра» пушкинской Татьяны Лариной — чистая, естественная, странная, а главное (что так сильно подчеркнул еще Белинский в своем знаменитом критическом цикле о Пушкине) — цельная и нравственно безупречная.
«Евгений Онегин», продолжая традицию романтической поэмы, где женщина «представляет в глазах поэта высшие субстанциональные силы бытия» [478] , переносит эту традицию в русский роман и другие жанры прозы, создавая такую модель прозаического текста, где «героиня как бы воплощает в себе вечные или, по крайней мере, долговременные ценности: моральные устои, национальные и религиозные традиции, героическое самопожертвование и вечную способность любви и верности, а в герое отображены черты исторически конкретного момента, переживаемого русским обществом» [479] . Кэрол Эмерсон в своей «противокультовой» статье о Татьяне рассматривает ее не как женщину с биографией, а как чистую символизацию [480] .
478
Манн Ю. В.Поэтика русского романтизма. М.: Наука, 1976. С. 38.
479
Лотман Ю. М.А. С. Пушкин // История всемирной литературы. М.: Наука, 1989. Т. 6. С. 328.
480
Эмерсон К.Татьяна // Вестник Московского университета. 1995. Серия 9, филология. № 6. С. 41.
Мысль о том, что мужчина живет во времени и истории, а женщина получает свои качества в результате какого-то акта откровения, не раз возникающая в письмах Герцена, особенно четко сформулирована им чуть позже в романе «Кто виноват?». Автор говорит о своей героине, Любоньке, что она развивается как бы вопреки внешним обстоятельствам и давлению пошлой среды.
Как? — Это тайна женской души. Девушка или с самого начала так прилаживается к окружающему ее, что уже в четырнадцать лет кокетничает, сплетничает <…> готовится в почтенные хозяйки дома и в строгие матери, или с необычайною легкостью освобождается от грязи и сора, побеждает внешнее внутренним благородством, каким-то откровением постигает жизнь и приобретает такт, хранящий, напутствующий ее. Такое развитие почти неизвестно мужчине; нашего брата учат, учат в гимназиях, и в университетах, и в бильярдных, и в других более или менее педагогических заведениях, а все не ближе, как лет в тридцать пять, приобретаем, вместе с потерею волос, сил, страстей, ту степень развития и пониманья, которая у женщины вперед идет, идет об руку с юностью, с полнотою и свежестью чувств. [481]
481
Герцен А. И.Соч. Т. 1. С. 154.
482
В файле — полужирный — прим. верст.)
История девушки оказывается в названных текстах не ее собственнойисторией, а эпизодом, связанным с каким-то этапом в жизни мужского героя. Джо Эндрю, анализируя поэму Пушкина «Кавказский пленник», говорит о том, что в сюжете романтической поэмы мужчина (главный герой) мобилен, он перемещается через границы пространства, тогда как женщина в повествовании — топос, место, через которое герой или сюжет может продвигаться. Героиня выступает в роли препятствия или донора, мужчина же пребывает в движении, его судьба — искать человеческую (то есть мужскую) идентичность [483] . В массовой журнальной литературе эта схема стала общим местом, сюжетным шаблоном в 1830–1840-е годы. Например, в повести Рахманного «Катенька», которая так понравилась Герцену, идеальная, естественная, ангелоподобная героиня оказывается искупительной жертвой, которая преображает героя или дает ему урок.
483
Andrew J.Narrative and Desire in Russian Literature, 1822–1849. The Feminine and the Masculine. London: Macmillan, 1993. P. 26–31. Andrew ссылается в своих наблюдениях и выводах на работу Ю. М. Лотмана ( Lotman J.The Origin of Plot in the Light of Typology //Poetics Today. 1979. Vol. 1. № 1–2. P. 161–184).
Подобную схему отношений Герцен «вчитывает» в свой эпистолярный роман с Захарьиной: идеально чистая дева-ангел послана ему в искупление его греха (поступок с Медведевой).
Твоя любовь мало помалу пересоздает меня; чистый ангел, пожертвовавший собой для меня, мог один это сделать (69).
О, Наташа, верь, Провидение послало тебя мне. Мои страсти буйные, что могло удерживать их? Любовь женщины; нет, я это испытал… Любовь ангела, существа небесного, твоя любовь только может направлять меня (82).
…страдай, ангел мой, страдание твое искупит пятно (97).
Тебе, тебе назначено меня спасти и от моих страстей и от моих черных дум, в твоей душе они возникнуть не могут, она так чиста, так чиста, а моя… (313).
Чем дальше идет переписка, тем грандиознее оказывается роль Натальи как искупительной жертвы, путеводной звезды и идеального нравственного мерила. При этом мужчине (себе) Герцен приписывает противоречивость, сложность и, главное, идею развития, пути(пусть и сложного, непрямого, полного ошибок и заблуждений), в то время как своей корреспондентке отводит роль вечно совершенного, идеально чистого и неподвижного Ewig Weibliche.Так, например, анализируя опыт их более чем двухлетней переписки, 9 октября 1837 года Герцен пишет, что за это время письма Н. А. «переменились только объемоммысли и чувства. Из небесного, райского ребенка сделалась небесная, райская дева.<…> Твои письма — это одно письмо. Совсем другие мои письма» (357). Дальше Герцен говорит о своих душевных «метаниях», о сложном и противоречивом пути нравственного развития, который он преодолел за это время, и заканчивает: «Твоя душа уже не изменится ни на волос, такою воротится она к Богу, в моей еще тысячи судорожных мыслей и движений, но основа одна и незыблемая….» (357).
Принимает ли Наталья Александровна эту концепцию (как считает Л. Я. Гинзбург)?
И да, и нет.
С одной стороны, она развивает в своих письмах (и, как говорилось, в определенном смысле навязывает адресату) религиозно-мистическую концепцию их отношений, в которой Тыадресата приписываются черты Божества, а общение с ним становится родом молитвы. В своем стремлении к абсолютной идеализации, обожествлению Герцена Наталья Александровна переходит иногда все мыслимые пределы и приближается просто к кощунству.