Чтение онлайн

В бледном, уже по-летнему выгоревшем небе пылает яркое солнце.

Сухо, знойно. Машина оставляет за собой длинный шлейф беловатой пыли, и когда приходится притормаживать на ухабах, пыльное облако настигает машину, проникает внутрь.

Начались поля соседнего с Сявалкасами колхоза. И даже не вылезая из машины, видит Трофим Матвеевич, что поля обработаны плохо и засеяны тоже кое-как, среди неровных всходов тут и там видны похожие иа балалайки просевы.

— Дождя не было? — спрашивает он у шофера. Вообще-то можно было не спрашивать: и так хорошо видно, вон какая пылища. Спрашивает Трофим Матвеевич с тайной надеждой: здесь-то не было, а может, на сявалкасинские поля опускался?

— Нет, — отвечает шофер.

И теперь уже до самой границы полей «Сявала» его мучают опасения: а что, если так же некачественно обработаны и они и что всходы на них тоже жидкие, неровные? И ведь хорошо знает Трофим Матвеевич, что это не так, всходов, правда, он еще не видел, но обрабатывались-то поля на его глазах, обрабатывались хорошо, а все равно червячок сомнения точит его сердце.

Буйно зазеленевшая Салука осталась позади. И первым полем, какое увидел Трофим Матвеевич, было поле Вил Зэр. Когда последний раз он был на нем, поле было еще все черным. Теперь оно нежно зеленело. Дружные всходы шли ровными рядами от дороги и до самой опушки леса.

Картофельное поле пока все серое, до всходов еще далеко. А там? Клевера? Да, да, так я их и не удосужился поглядеть, а Кадышев говорил, что сгнили. Чем засеяли? Всходов тоже нет, лишь видны следы катков.

А вот и Цивильская пойма. Ого! Вон с того конца, похоже, уже появляются зеленые росточки. А какие точные квадраты! Какие ровные линии! Молодец этот Баранов! Это поле можно показывать хоть секретарю обкома, хоть любому гостю из Москвы.

Трофиму Матвеевичу вспомнился их спор-уговор с Володей: вырастет или не вырастет кукуруза на зерно. Что ж, если лето будет не холодным, считай, что обойдет его, шельмец.

Председатель попросил остановить машину у Цивиля. Легко выпрыгнул на траву, подошел к крутому в этом месте, обрывистому берегу. Прямо из-под ног у него вылетела стайка стрижей. Э, да сколько их тут' На том берегу, на обрывах, виднеются черные дыры их гнездовий… Полезная птица. В других колхозах только и разговору, что о каких-то шведских мухах, проволочниках, а в Сявалкасах о них и помину пет… Да и польза пользой, а еще и хорошо летними вечерами глядеть, как они черными пулями проносятся над сельской улицей, то чуть не задевая траву, то взмывая высоко в небо.

Цивиль заметно обмелел. Местами уже обнажилось его золотистое песчаное дно. Вон, лениво поводя своими серебряными боками, идет против течения косячок пескарей. За ним, метрах в пяти, с той же скоростью двигается второй…

Грустью повеяло на Трофима Матвеевича от присмиревшей реки. Ему куда больше по душе был Цивиль шумный, буйный, в пору своего могучего разлива, когда он ломает лед и выворачивает с корнем деревья. Трофим Матвеевич считал, что и в его характере было что-то от реки в пору половодья. Не сидится ему, не лежится, не живется спокойно. Все время в делах, в заботах и хлопотах. И не так-то много времени прошло, как стал он председателем, а «Сявал» уж не узнать, «Сявал» идет в гору, богатеет. И теперь уж недалек тот день, когда «Сявал» затмит своей славой те «маяки», которые уж очень долго светят. Будут в колхозе добротные скотные дворы, будут у колхозников новые просторные дома. И электричество будет назло этим «маякам», хоть и прошагали мимо Сявалкасов столбы высоковольтной линии…

Еще бы скорей разбогател «Сявал», если бы побольше дохода давали вот эти поля. А они пока и урожай дают невеликий, а и то, что дают, потом за полнены приходится сдавать. Сдаешь хлеб, картошку, мясо, молоко, и ото всего этого дохода не больше, а бывает, что и меньше, чем от какого-нибудь поля конопли или хмеля. Хмель да конопля только и выручают. И если не торговать той же картошкой, луком, чесноком — много ли тогда сможешь выдать на трудодень колхознику?..

Все чаще и чаще в последнее время возвращается к этой мысли Трофим Матвеевич, и каждый раз ему кажется вопиющей несправедливостью, что богатые черноземные области, так называемые житницы, поставлены в неизмеримо лучшие условия, чем его республика с ее бедными почвами. Те богатеют от земли и в чести и славе, а здесь приходится изворачиваться, покупать-продавать, да тебя же еще, того гляди, торгашом или еще каким обидным словом обзовут…

Подъезжая к дому, Трофим Матвеевич удивился многолюдью, которое он увидел на приусадебном участке. «Да ведь это сажают картошку, — сообразил он. — Марье соседи помогают».

Оставив чемодан в сенях, Трофим Матвеевич не стал заходить в дом, а направился прямо в огород.

Навстречу ему шла Марья с пустым мешком. Жена заметно похудела, даже с лица сильно изменилась. Заметив мужа, она улыбнулась, но улыбка получилась какая-то вымученная.

— Приехал? — и прошла мимо Трофима Матвеевича в дом. Будто не неделю они не виделись, а несколько часов, будто не с Урала он приехал, а с колхозного поля.

Но не идти же за ней обратно. И, открыв широкие ворота, Трофим Матвеевич вышел на огород. Громко, чтобы все услышали, поздоровался. Ему тоже громко, вразнобой ответили.

Дело шло к концу. Марья принесла последние пол-мешка картошки. Трофим Матвеевич сам стал за плуг и раз, и два прошелся за ним по участку.

По окончании работы Марья вынесла в сад чайник пива, домашний сыр, вареные яйца и стала угощать работниц.

— А может, дать что покрепче? — спросил Трофим Матвеевич.

— Не надо, — ответили женщины. — До обеда еще огород остается.

— Подожди, Трофим, я тебе яичницу приготовлю, — вот только когда Марья почтила своим вниманием мужа. — Наверное, проголодался с дороги.

— Не стоит. Я тут вместе с вами немного подзакушу, — и Трофим Матвеевич сел за разостланную на траве скатерть со снедью.

А сразу же после обеденного перерыва он идет на фермы и только где-то под вечер появляется в правлении колхоза.

В сенях Трофима Матвеевича встречает Петр Хабус. Здороваясь, кладовщик заискивающе улыбается и подчеркнуто услужливо уступает дорогу. Похоже, он специально ждал председателя, потому что спрашивает:

— К тебе можно, Трофим Матвеевич?

— Заходи.

— На семена много зерна ушло, — начинает докладывать Хабус. — До нового хлеба скотине не хватит. Может, Трофим Матвеевич, комбикормов раздобудешь? Уж кто-кто, а ты это можешь. Если бы не ты…

— Поищем, — сухо отвечает председатель. Ему и нравится и не нравится подобострастный, подхалимский тон Хабуса.

Без стука в кабинет заходит бухгалтер колхоза. Переживший всех послевоенных председателей бухгалтер знает себе цену, он важен, молчалив и деловит. Зайдя с картонной папкой под мышкой, он сунул председателю руку, затем папку, а на Петра Хабуса даже и не посмотрел, словно бы там, где сидел кладовщик, было пустое место.

— Надо подписать распоряжения.

Трофим Матвеевич подписывает одну за другой несколько бумаг, а потом поднимает на бухгалтера пристальный взгляд и спрашивает:

— А это еще что за счета?

— Сначала я хотел уточнить, — не отвечает ему, а сам спрашивает бухгалтер. — Вы лимитированный чек полностью использовали?

— До копейки, и даже свои прихватил.

— А это, — он кивает на счета, — семь тысяч за приобретенную технику. Эти четыреста — за вызов передвижных мастерских, а эти четыреста восемьдесят — за элитный ячмень. А на счету колхоза — ровно восемьдесят рублей. Итого, — суммировал бухгалтер, — мы должны почти четырнадцать тысяч.