Чтение онлайн

Жеко увеличил громкость.

– — … закон Клаеса-Леонетти лицемерен.

— Лицемерен? Это немного сильно, не так ли?

— Нет. Люди с черепно-мозговыми травмами не являются основной целью закона. Это не люди в конце жизни в том смысле, в котором мы это понимаем. Партнерше моего клиента всего 37 лет, она всегда была в отличной физической форме. Это создает неясность при интерпретации понятия «неразумное упорство» в отсутствие заранее выраженных пожеланий, как в данном случае... Медицинские работники хотят убить плод, чтобы удовлетворить часть семьи, открыто отвергая право моего клиента на отцовство. Вы знаете, что в возрасте более пяти месяцев плод реагирует на поглаживания по животу, на голоса, на музыку? Он имеет рост двадцать шесть сантиметров и весит пятьсот граммов...

Комиссар, все еще в ярости, убавил звук.

— Какой ублюдок! Ты знаешь, кто этот подонок? Защитник активистов, выступающих против однополых браков, сторонник французской и христианской идентичности... Этот Франсуа Акефак хорошо известен в фундаменталистских католических и ультраправых кругах.

Шарко сжал челюсти.

— Это бессмыслица. Это все, что Николя ненавидит.

— Не похоже, раз он выбрал его, чтобы представлять себя.

— Когда я уходил от него накануне, когда врачи должны были отключить Одру, он был совершенно раздавлен. Он просто хотел провести последние часы с ней и малышом. А на следующее утро я узнал, что он обратился в суд. Как он так быстро нашел этого парня? Мне кажется... Похоже, он не сам придумал это.

— Ему кто-то помог?

Глаза его начальника расширились и теперь пристально изучали его.

— Может быть... Может быть, нет... — вздохнул он. Признаюсь, я в растерянности.

— В любом случае, Aquefac наживается на таких делах. Беременная женщина, которую хотят отключить от аппаратов, ребенок, которого хотят убить, — это темы, которые обожают СМИ, особенно во Франции, которая сейчас разваливается на части. Посмотри, они говорят о коме, но не уточняют, что надежды абсолютно нет. Не говоря уже о том, что этот болтун позаботился дважды упомянуть больницу Kremlin-Bicetre и четко указал дату и место слушания в суде... Дело разгорится в сети и взбудоражит все эти меньшинства, которые и так уже нас не выносят. Они нагнетают давление, Шарко.

Франк задумчиво смотрел на бегущие перед его глазами картинки.

— Что грозит Николя?

— Он дает показания анонимно, не называет имен, не раскрывает никаких подробностей расследования. Само по себе это хорошо, я не вижу здесь профессионального просчета. Хотя мне очень хочется приклеить ему это к заднице.

Зато он явно нарушает свой долг хранить тайну. Это обойдется ему административным взысканием. Вероятно, выговор. При условии, что он не наделает еще больше дерьма.

Жеко вздохнул и относительно успокоился. Затем он вернул экран на место.

— Вы работаете вместе с доисторических времен. Может, ты сможешь его остудить?

— Что бы я ни сказал, я не смогу переубедить его. Родители, врачи хотят отобрать у него ребенка и только разжигают его гнев. Он не сдастся и, поверь мне, дойдет до конца, потому что он из того же теста.

Жеко снова сел.

— Ты все еще за него заступаешься.

— Он отличный коп, который сейчас не на службе. Он не делает ничего плохого. Он свободный гражданин, который ведет личную борьбу и хочет исправить то, что считает несправедливостью. Ты лучше всех знаешь, насколько наша система может быть несовершенна, особенно когда речь заходит о вопросах конца жизни.

— Ага... В общем, пока что вернемся к делу. Для твоей операции сегодня вечером в том баре у тебя будет еще два парня на подстраховку, на всякий случай. Что касается денег, то это меня беспокоит. Десять тысяч евро — это немало.

— Найди, где взять. Они мне очень нужны.

Жеко сделал вид, что ему надоело, но Франк знал, что достать такую сумму не составит для него проблемы.

— Ладно, я посмотрю, что можно сделать. Ты мне дорого обходишься, Шарко, так что постарайся на этот раз не облажаться и раскрой это чертово дело, чтобы мы хотя бы с честью вышли из него.

Франк кивнул. Понял.

— Кстати, я только что вернулся из деревни в двух часах езды отсюда, Лувье, между Парижем и Руаном. Молодой жандарм зацепился за телеграмму, которую мы отправили две недели назад.

У нас девяносто девять процентов шансов, что мы идентифицировали жертву Фермона. Ее зовут Корин Дюрье, она, судя по всему, жила одна. Мне нужна команда судебных экспертов и следователь как можно скорее. Паскаль останется со мной.

— Наконец-то хорошие новости! Это позволит закрыть это дело, а нам это очень нужно.

— Еще лучше. В квартире жертвы найдены медицинские документы, в том числе рентгеновские снимки бедра. Мы должны легко выйти на больницу, где ей сделали пересадку бедренной кости. А значит...

— ... выйти на Эмму Дотти. Или, во всяком случае, на ее труп. Двух зайцев одним выстрелом. Отлично.

Франк прочитал удовлетворение в глазах своего начальника. В обычной ситуации он бы оценил этот момент. Но не сейчас. Он ограничился кратким поклоном и направился к выходу.

— Шарко?

Франк обернулся.

— Сегодня вечером... Будь осторожен... Две потери за несколько дней — это очень плохо для моей статистики.

Чтобы проникнуть в Территорию Ничто, нужно было позволить Левиафану поглотить себя. Рама двери представляла собой пасть этого разрушительного чудовища, язык которого служил ковром, а выпученные глаза – светящейся вывеской. Самые высокие клиенты чувствовали, как острые зубы чудовища касаются их черепа.

Рекрутер с болезненно-бледным лицом, вероятно, напудренным, был одет в черный костюм, как гробовщик, и весело кричал: - Входите, входите, трупы! » Было около 22:30, когда Шарко переступил порог этого, мягко говоря, мрачного заведения. Он был оснащен микрофоном и крошечным GPS-навигатором, спрятанными в подкладке куртки, но не взял с собой служебное оружие — если бы произошло что-то незаконное, его могли бы обыскать. Люси и Паскаль уже были внутри и могли прикрыть его. Два сержанта в качестве подкрепления ждали между рестораном и прачечной, примерно в тридцати метрах от того места.

Франк прошел под сводом, на котором висела табличка «Помещение для отравленных, - и сел за маленький столик в форме гроба. В подсвечниках горели свечи. Похоронные лампы освещали всевозможные мрачные фотографии на стенах: старые семьи, сфотографированные со своими умершими, жуткие кладбища, впечатляющие костницы с черепами, сложенными в пирамиды... По заведению ходила очень разношерстная публика, пила у барной стойки или направлялась в другие залы, расположенные глубже. Первый зал был назван «Усыпальня усопших.