Чтение онлайн

– Не вздумай бросать учебу. И не проси больше дядю Кешу, чтобы он ходатайствовал за тебя, чтобы тебе дали увольнительную. Здесь я сама разберусь, не маленькая уже. Развод уже случился, я отстояла и получила половину по закону, так что без гроша в кармане мы не останемся.

Я пытаюсь дать понять Тиму, что ему не о чем беспокоиться, но вижу, что мои слова прозвучали напрасно.

– Не могу я так, мам. Горит всё внутри от предательства близких. Не понимаю я, как они так могут? Мы же были семьей, не лучше и не хуже других.

Тим в отчаянии, и я касаюсь рукой его щеки, чтобы передать ему то, что чувствую сама.

– Живи дальше, Тим, перестань терзать себя. Ничего нельзя изменить и ты будешь лишь страдать, мучая себя вопросами, на которых нет ответа.

Воцаряется тишина. Сын опускает голову, словно раздумывает, но, как оказалось, он меня не слышит, стоит на своем.

– Если нужна будет помощь, мам, ты только сообщи. Я если сам приехать не смогу, друзей из школы попрошу. Вон, Влад неподалеку живет, а Валера СТО открыл в городе. Так что отец нам не нужен, сами как-нибудь справимся.

Пока он сидит хмурый за столом, я вдруг со всей ясностью и горечью осознаю истину, от которой пряталась все эти дни после измены.

Для детей авторитетом всегда был Антон. Той опорой, которая давала им уверенность в завтрашнем дне, в то время как я была для них беспечной матерью, на которую нельзя положиться.

Все важные решения по поступлению в университет и выборе профессии они принимали исходя из совета Антона. Он давал им дельные напутствия, я же просто любила детей, но не могла им дать ощущение стабильности. Именно поэтому сейчас Тимофей так агрессивно реагирует на предательство Антона и пытается взять на себя ответственность за меня и Свету, хотя в его возрасте ему нужно думать о своей личной жизни и учебе.

Просто для всех нас прежний мир разрушен, и каждый не понимает, как жить дальше.

Мне хочется убедить сына, что он не должен становиться главой нашего ставшего маленьким семейства, но я осекаюсь, осознавая, что пустословие напрасно. Единственное, что убедит его перестать так быстро взрослеть и брать на себя тяжелую ношу, это мои действия.

Мне как никогда раньше нужно срочно взрослеть и вставать на ноги. Учиться жить самостоятельно и нести ответственность не только за свою жизнь, но и за жизнь несовершеннолетней дочери-первоклашки.

Тим в конце концов смотрит на часы и уезжает, так как к утру ему надо быть в казарме, а я сажусь в кресло и смотрю на витражные окна, ведущие на задний двор.

Когда мы покупали этот двухэтажный дом, старшие близнецы были еще школьниками, а Света только родилась.

Я мечтала, что здесь мы с Антоном встретим старость и будем принимать многочисленных внуков от трех наших детей. А в итоге я осталась в этом огромном пустом доме одна с младшей дочерью, которая больше не носится счастливо по лестнице, не пытается проникнуть в кабинет отца, свой личный запретный плод, не резвится у бассейна, хотя всегда любила плавать и мечтала стать профессиональной пловчихой и однажды взять золото Олимпиады. Всего этого теперь нет.

Вместо больших надежд в душе пустота, вместо дружной семьи – раскол.

Из-за тревог и переживаний я не могу уснуть, а ближе к полуночи слышу странный шум, словно кто-то пытается открыть дверь с той стороны. Настороженно оглядываюсь и беру в руки статуэтку – первое, что попадается под руку.

Не успеваю дойти до двери, как та распахивается, и передо мной предстает Адель.

– Ты промокла до нитки, – неловко произношу я.

За окном льет дождь, и волосы дочери висят паклями, отчего она напоминает ощипанную курицу. Она очень красивая девочка, но Тим всегда подшучивал над ней после душа – мокрые волосы облепляли голову и не скрывали лопоухости, что было ее единственным комплексом, как бы я ни приструняла сына и ни пыталась убедить ее, что торчащие ушки – ее фишка.

– Можно войти? – неуверенно спрашивает Адель.

Ее глаза покраснели, а веки опухли, словно она недавно плакала навзрыд, и мое материнское сердце дает слабину. Я отступаю, позволяя ей войти, и с тоской смотрю на нее, когда она наклоняется, чтобы снять туфли. Более нелепого наряда для такой пасмурной и дождливой погоды не найти. Короткое платье кричаще алого цвета, еле прикрывающее бедра, туфли на шпильке и маленькая сумочка, в которой не поместился бы даже мой телефон, не то что что-то посущественнее.

Несмотря на то, что Адель – моя дочь, которую я люблю безусловной материнской любовью, не нахожу сейчас в себе сил простить ее жестокость. Но обогреть и выслушать всегда готова.

– Что-то случилось? На тебя напали?

В голову вдруг запоздало лезут нехорошие мысли, от которых больно в сердце. На часах полночь, а Адель выглядит расстроенно.

– Нет, мам, кто на меня нападет?

Несмотря на браваду, дочь всхлипывает и шмыгает носом. С волос стекает вода, а на коже пробегают мурашки. Замерзла, хоть и не показывает виду. Даже зубы стучат друг об друга.

– Так, ты иди под горячий душ, полотенца гостевые знаешь где, а я пока чай заварю. Как бы не заболеть теперь.

Я подталкиваю ее к ванной на первом этаже, так как на втором спит Света, а сон в последнее время у нее чуткий. Удивительно, что не проснулась от скрежета Адель под входной дверью.

Меня запоздало трясет, пока я завариваю чай и накрываю на стол, но на ум не приходит ни одной мысли, о чем мне говорить с Адель.

Как бы я ни пыталась обелить ее, не отпускает прошлое. Когда предает муж – это можно пережить, а когда родная дочь принимает его сторону, что-то отмирает в душе безвозвратно. Ты хоть и продолжаешь ее любить той беззаветной материнской любовью, но уже не можешь открыть ей своего сердца, как раньше. Там отныне рана, которая никогда не заживет.

Я слышу шлепки ее босых ног о паркет, но не оборачиваюсь, когда она входит в кухню. Продолжаю ломать на квадратики шоколад. Оттягиваю момент, когда придется пересечься с ней взглядами,

– Меня предали, мам, – всхлипывает Адель и падает на стул. – Я не думала раньше, что это так больно. Он меня просто использовал, чтобы насолить… чтобы… Свои цели преследовал, а я, как дура, повелась, поверила, что он меня, наконец, полюбил и понял, что я его судьба.

Несмотря на мою отстраненность, в душе что-то переворачивается и отзывается болью, когда Адель шмыгает и не может удержать слезы. Неподдельные. Настоящие. Пропитанные горечью от предательства, с которым рано или поздно сталкивается каждая женщина.

Я оборачиваюсь и ставлю перед ней чашку. Присаживаюсь рядом и кладу руки на ее скрещенные на коленях пальцы. Они у нее холодные, несмотря на горячий душ. Она с детства была мерзлячкой и всё равно упрямо продолжает легко одеваться даже в холодную погоду.

Мне горько и обидно, что дочь пришла ко мне не для того, чтобы извиниться, а когда ей самой плохо. Я опускаю голову и зажмуриваюсь, чтобы самой не расплакаться из-за сложившейся ситуации, но сдерживаюсь, напоминая себе, что я должна быть сильной.