Чтение онлайн

–  Ну конечно! Прекрасная картина. Может быть, и не совсем прекрасная. Но по настоящей ситуации хорошая. Вот так им и передайте. Генерал Дударев для вас, может быть, и ничего не значит, но все-таки, как бомбежку на вашем экране слышит, так уходит и больше не смотрит! И считает, что фронтовики с ним согласны. Что ж, в самом деле, - о тыле вы думаете, тылу объясняете, какая она такая, война! А нам? Какой он такой, мир - мы уже о нем забыли, не хотите объяснить? А надо объяснять, какой он из себя мир, без войны когда он был!

Я отвечаю, что кинопрокат, посылающий на фронт не то, что нужно, как видно, неправильно понимает кинопропаганду.

–  Вот именно. Пропаганду!
– сердится Дударев.
– Меня уже поздно пропагандировать. Вы им это скажите.

Должно быть, тема эта занимает его уже давно и серьезно.

–  Или вот еще, - продолжает он.
– Был я на Западном фронте. Так вот там журнал "Смех" издавался. Кто-то там карикатуру поместил. Не помню, что было под ней написано, а изображены были повешенные. Какой же тут смех, когда людей вешают? Я им написал письмо, что нечего тут смеяться. Издавайте тогда журнал "Трагедия", будем знать, что читаем! Этот неожиданный для меня разговор перемежается обменом деловыми соображениями между Дударовым и командиром корпуса.

–  Неважно сегодня идете, плохо...
– говорит Мельников,

глядя на карту.

–  Почему плохо?
– ворчливо возражает Дударев.
– Неплохо идем!

–  Нет, плохо, медленно.

–  Почему медленно? Прошли за день четыре-пять километров и еще пройдем. Ничего не медленно, - продолжает возражать Дударев все тем же ворчливым тоном.

–  И все же надо нажать. Неважно действуете!

–  Почему неважно? Тринадцать орудий взяли за утро. Вот, пожалуйста!..

Дударев с торжеством кивает на задрожавшее в эту минуту оконное стекло.

–  Вот из немецких бьем, из захваченных 105-миллиметровых, на предельной дальности - и по немцам! А вы говорите, плохо...

–  Ну ладно, кончайте разговор, Дударев. Давай нажимай!

–  Я нажимаю, - не сдается Дударев, видимо привыкший противоречить начальству.
– Вот я подтянул артиллерию и нажал. Сейчас пехота пошла. Артиллерию опять подтяну и опять нажму. А пехоте что ж одной, без артиллерии? Ведь нецелесообразно. Что же нахрапом лезть? Надо сперва подтянуть, потом бить, а потом идти. А потом опять бить и опять идти... Вот и будет все хорошо.

–  Ну, давайте мне пункты для бомбежки, - приказывает командир корпуса, прекращая этот разговор.

–  Пожалуйста!

Дударев быстро показывает несколько пунктов на карте, которую командир корпуса тотчас же передает начальнику штаба, чтобы тот связался с авиаторами. В это время Дударову звонят из полка.

–  Так, - говорит он.
– Хорошо!.. Молодцы!.. Ей-богу, молодцы!
– И кладет трубку.

–  Еще три 105-миллиметровых орудия в полной сохранности захватили. За день шестнадцать, значит. А вы говорите, плохо!

Снова звонит телефон.

–  Огонь дать?
– спрашивает Дударев.
– Куда? По развилке дорог? А что? Отходят?.. Сейчас дадим.

Он с картой в руках поворачивается к начальнику артиллерии.

–  Вот здесь у немца орудия скопились на конной тяге. Действуйте по этому перекрестку...

Еще один звонок по телефону. Начальник штаба полка доносит, что полк выдвигается вперед на Вильхву.

–  Пусть в лобовые не ходит, - говорит Мельников.
– Позвоните, прикажите им левей обходить.

–  Не надо звонить, - говорит Дударев.
– Они и так нацелены с самого начала левее.

Входит капитан и докладывает, что взяты пленные из новой немецкой дивизии.

–  Конечно, - говорит Дударев, - подбрасывают силы. Этого надо было ожидать. Надо артиллерию подтянуть.

Через пять минут выясняется, что речь идет не о показаниях пленного, а о документах, взятых на убитом.

–  Ну, тогда это еще не факт, что новая дивизия, - равнодушно говорит Мельников.
– Может быть, просто кто-нибудь из вернувшихся в строй раненых. Немцы теперь всех подряд хватают, кто близко к фронту попал, и сразу на передовую. Затыкают дырки всем, чем способны. Такие номера дивизий могут оказаться, каких давно и на свете нет.

Мельников поднимается, чтобы ехать в соседнюю дивизию. Я тоже поднимаюсь. Мне сказали, что на окраине деревни находится с тремя своими танками командир Чехословацкой танковой бригады. И мне его было бы очень кстати повидать.

–  Я еще заеду к вам, - говорю я Дудареву.

–  Хорошо.

Я выхожу на улицу. Тут же, на задворках, за церковью, наши артиллеристы действительно лупят из немецких 105-миллиметровых, выкрашенных желтой краской орудий.

–  А куда они бьют?
– спрашиваю я у начальника политотдела.

–  Наверно, по указанным целям, - говорит он, но все-таки, усомнившись, спрашивает младшего лейтенанта: - Куда вы бьете? Не по своим?

–  Нет, нам цель дали.

–  Кто дал?

–  Начальник штаба артиллерии.

–  А куда именно вы бьете? Лейтенант называет пункт, по которому он бьет, и добавляет, что пушки бьют почти на предельной дальности - восемь километров.

–  Ну, если на восемь километров бьете, - говорит начальник политотдела, - тогда наших там, безусловно, еще нет. Как со снарядами?

–  Немец бросил много снарядов.

–  Тогда бейте.

Мы с Альпертом едем в самый конец деревни к танкистам.

–  А у нас индюшка, - с торжеством говорит водитель.

–  Какая индюшка?

–  Голову ей свернул и в мешок положил. Завтра пожарим, - радуется он.

Что на это ответить? Бедная индюшка уже отдала богу душу и не в состоянии посоветовать своим братьям и сестрам "по перу" не попадаться на глаза распустившимся на трофейных хлебах водителям.

У самого последнего дома деревни встречаем чехословацкого танкиста со свежезабинтованной, подвязанной к шее рукой.

Спрашиваем его:

–  Где командир бригады?

–  Был тут, - говорит он с легким акцентом.
– Но уже пять минут уехал. Может быть, вы его догоните.

–  А где штаб вашей бригады?
– спрашиваю я.

–  Километров за шесть в тыл отсюда.

Ехать в штаб бригады, назад, нет никакого смысла.

Выехав из деревни, проезжаем полкилометра. Дорога идет по узкой лощине. Бой слышится теперь с двух сторон. С одной примерно в километре, а с другой, судя по звукам автоматной и пулеметной стрельбы, еще ближе.