Чтение онлайн

Разведчики потеснились и очистили мне место рядом с капитан-лейтенантом.

– Ну, как там майор береговой службы? – спросил Иноземцев, подняв на меня свои глубокие угрюмые глаза. – Уже травит или пока обошлось? – В его голосе не было сочувствия. Он вообще недолюбливал Рындина, а сегодня вдобавок злился на него за то, что тот – уже одной ногой в Москве – все же навязывался идти в операцию.

Рындин, хотя и любил говорить, что он моряк, никогда не принадлежал к плавсоставу и очень бесился, когда Иноземцев, подчеркивая это, называл его по всей форме: «Товарищ майор береговой службы».

Иноземцев, наоборот, всю жизнь плавал, а в разведку попал только три месяца назад. Его подводную лодку забросали глубинными бомбами в первые дни войны, и он был единственным вернувшимся с того света из всего экипажа. Говорят, он месяц лежал в госпитале синий, как покойник, потом отошел и вернулся на фронт. Но новой лодки ему уже не дали – не было. Он пошел в морскую разведку, специализировался на диверсиях и проводил их одну за другой с редкой даже среди разведчиков жестокостью. На этой почве они и столкнулись с Рындиным в одной из операций – брать или не брать с собой пленных. Иноземцев был начальником диверсионной группы, а Рындин – заместителем начальника разведки, последнее слово осталось за ним, но с тех пор Иноземцев не любил ходить с ним в операции. Так по крайней мере мне говорили, и это было похоже на правду.

– Может, сыграем? – спросил я его.

– Не хочу. Скучно, – сказал он. – Все равно вы выиграете. (Я обыграл его несколько раз подряд в первый день знакомства.)

– Я дам вам фору.

– Фору не возьму у самого господа бога, – сказал он и спросил, не укачивает ли меня.

– Пока нет.

Я хотел сказать ему, что много плавал, в том числе и на Севере, но отдумал.

– А Рындина всякий раз, если больше трех баллов, выворачивает, как барышню, – сказал он. – Будь я на его месте, не выдержал бы, давно бы ушел в пехоту.

– А может, он поэтому и… – начал я, вдруг впервые с этой стороны взглянув на рапорт Рындина.

Но Иноземцев перебил меня:

– Нет, не поэтому.

Кажется, он был справедлив. Справедливость начинается с оценки тех, кого не любишь.

– А чего вы вдруг пошли с нами? – спросил он после того, как новая волна швырнула наш «охотник» так, что мы два раза – туда и сюда – повалились друг на друга. Рындина забавляло, что с ним едет в операцию корреспондент, а этого, напротив, раздражало.

– Так приказал мне редактор.

– Тогда другое дело, – сказал он, и я понял, что с этой минуты он будет лучше относиться ко мне.

– Сколько всего ходу?

– При такой волне до места часа три с половиной, – сказал он, подумав. – Но мы высадимся еще на пятнадцать километров дальше нашей цели – под самым носом нельзя. Так что, считайте, четыре часа.

Наверно, он подумал, как я пройду эти пятнадцать километров, не стану ли им обузой, и спросил, сколько мне лет.

Я сказал, что сорок пять. Тогда он сказал, что в сентябре с ними в операцию ходил один капитан из газеты, совсем молодой.

Это замечание следовало понимать так, что могли бы найти и помоложе меня.

Я ответил, что капитан был из другой газеты, а от нашей газеты я здесь один, и это снова удовлетворило его.

– Оружием владеете? – спросил он.

Я сказал, что стрелять, если надо, умею.

– А как с гранатами?

Рындин перед отправкой вручил мне две гранаты-»лимонки».

Я признался, что правила обращения с гранатой знаю только теоретически.

– Теоретически – это мало! – без насмешки сказал Иноземцев и потряс за плечо прикорнувшего на полу старшину разведчиков, белокурого парня, сонно дышавшего розовыми, детскими губами. – Чехонин! Возьмите у товарища интенданта второго ранга две гранаты.

Я усмехнулся и подумал об Иноземцеве: «Да, этот все знает: и то, что я беспартийный, и поэтому, значит, не батальонный комиссар, а именно интендант второго ранга, и то, что я рад развязаться с моими гранатами, и, стало быть, излишне спрашивать на это мое согласие».

Чехонин, не вставая с пола, взял у меня из рук в руки гранаты и на бечевках подвязал их к поясу рядком с четырьмя, уже висевшими там. Пересев на полу поудобней, он прислонился головой к моей коленке и сразу же снова заснул. Шапка свалилась с его головы, и я невольно залюбовался его золотыми есенинскими кудрями. Этот синеокий парень вообще был чем-то похож на Есенина, не такого, каким он был под самый конец, а такого, каким я еще застал его, когда в двадцатом году в первый раз приехал в Москву.

До сих пор я как-то не думал на войне о своем возрасте, а сейчас вдруг подумал. Этому прислонившемуся к моим коленям парню было самое большее двадцать два, а когда он спал, то казался еще моложе. Женись я раньше и иначе, у меня уже был бы такой сын. В общем, я уже немолод и, несмотря на внешность, не внушающую доверия капитан-лейтенанту Иноземцеву, у меня завидное для моих лет здоровье старого, жилистого петуха. Поэтому я и не вспоминаю обычно о своем возрасте.

– Сколько вам – тридцать три? – спросил я Иноземцева.

Он кивнул.

– И двое детей, да? – Я иногда люблю спрашивать вот так, утвердительно, и часто угадываю.

– Двое, – сказал он и огрызнулся: – Вам что, всю анкету заполнить или только семейное положение?

– Я же вам заполнял?

– Положим, так, – сказал он и поднялся. – Схожу посмотрю на погоду. Чехонин, пропустите!

Перешагивая через спящих, он дошел до трапа и исчез, а поднявшийся, чтобы пропустить его, Чехонин, попросив у меня разрешения, сел рядом со мной на его место.

– Вы, товарищ майор, товарищу капитан-лейтенанту больше про его детей не говорите, – сказал мне Чехонин.

– А что с ними, погибли? – спросил я, с досадой на себя подумав, что без всякой нужды, просто так, взял и ковырнул в чужой ране.

– Нет, в Сибири они. Пока он в госпитале лежал, его жена их к своей матери отправила. А сама с ним осталась: санитаркой в госпиталь пошла. А теперь он гонит ее к детям, а она не едет, хочет здесь, при нем, быть. Каждый раз, как с операции приходим, капитан-лейтенант на пирсе ждет. Она к нему. А он ей: «Что, еще не уехала?..» – и мимо… Не может ей простить, что она к детям не едет. Характер на характер. Придем с операции – сами увидите.

– Красивая?

– Не знаю, не заглядывался, – строго ответил Чехонин.

Через час Рындин вызвал меня наверх. Взошла луна, и качка заметно уменьшилась.

– Кто ее звал, какого хрена она явилась? – увидев меня, мотнул Рындин головой в сторону луны: за шуткой чувствовалась тревога – светлая ночь не благоприятствовала операции.

Было так светло, что я хорошо видел лица обоих – и Рындина и Иноземцева. Рындина, наверно, за это время окончательно выворотило наизнанку. Его толстое лицо стало таким белым, что густые сросшиеся брови казались нарисованными. Иноземцев хмуро сосал трубку, зажав ее ладонью, чтобы не попадали брызги.