Чтение онлайн

– Ну, что будешь теперь делать? – спросил редактор, когда секретарша вышла.

– Перейду обратно на казарменное положение. – Лопатин не преуменьшал и не преувеличивал своей горечи; еще не понимая, какой будет теперь его жизнь, он твердо знал – такой, как была, она уже не будет. Чувство бесповоротности притупляло боль.

– А может быть, отпустить тебя – слетаешь к ней сам дня… – Редактор хотел расщедриться и сказать – на три, но характер взял свое: – Дня на два?

– Спасибо, нет, – сказал Лопатин.

– А чего она все-таки приезжала ко мне, можешь мне объяснить? – спросил редактор.

– Не могу, – хмуро сказал Лопатин. Ему сейчас было стыдно за все – за свой вызов, за ее приход, за время, украденное у этого очень занятого и очень усталого человека на нелепый разговор с нелепой бабой. – А отпуск, – добавил он, вставая, – если считаешь это возможным, на два-три дня ты мне все же дай!

– Зачем?

– Слетаю к дочери, она со школой в деревне, под Горьким.

Редактор задумался. В его строгой душе была слабая струна. Единственный сын через неделю кончал курсы младших лейтенантов, и редактор почти каждый вечер боролся со стыдным желанием снять трубку, позвонить своему старому товарищу в управление тыла и хотя бы на первое время устроить судьбу сына так, чтобы поменьше бояться за его жизнь. Он старался оправдаться перед самим собой тем, что он-то лично никогда не отступал перед опасностями, наоборот, искал их. Так неужели он не завоевал себе права подумать о сыне? Но в последнюю секунду трубка каждый раз молча ложилась на рычаг, и номер оставался не набранным.

Просьба Лопатина застала редактора душевно обезоруженным.

– Хорошо, лети, – сказал редактор. – Можешь даже послезавтра, если завтра к вечеру новогоднюю передовую сдашь. И еще тут от Гурского кое-что осталось – пройдись, поправь до отлета. – И он протянул целую пачку гранок и, еще раз мысленно проверив себя, не дает ли поблажки Лопатину, повторил: – Лети! – Он по-своему любил Лопатина и не скрывал своей дружбы с ним, но именно поэтому гонял его взад и вперед еще беспощадней, чем других корреспондентов, чтобы никто не мог упрекнуть их обоих. – Да, три дня отпуска после полугода на фронте – к этому вряд ли найдутся охотники придраться… – Однако он все же не удержался и сказал, чтобы Лопатин постарался привезти с собой из Горького какой-нибудь тыловой материал для газеты.

Лопатин укоризненно посмотрел на него: ну зачем такая скаредность?

– Привези, учитывая наши с тобой отношения: чтобы комар носу…

Лопатин кивнул.

– Ладно, чтобы комар носу…

Он перестал следить за собой, и лицо его сделалось печальным.

– Может, ты хочешь выпить, у меня есть немножко водки? – спросил редактор. В его устах это было необычайное предложение, и Лопатин понял его смысл.

– Спасибо. С горя не пью, – сказал он. – Пойду спать. – И вышел, разминувшись в дверях с выпускающим, несшим пачку свежих газет.

Зайдя в свою редакционную комнату, он скинул валенки и лег на койку, заложив руки за голову.

На койке Гурского валялся вверх корешком раскрытый том «Наполеона» Тарле, а из-под подушки торчал рукав наспех засунутой сорочки и кончик галстука.

«Сейчас, наверное, уже поднимаются там с Тихомирновым, чтобы лететь под Калугу», – вспомнил он, посмотрев на подходившие к шести стрелки настенных часов.

Потом он стал думать о дочери. Решение лететь к ней родилось неожиданно, но теперь казалось необходимым. Он попробовал представить себе свое свидание с ней. Конечно, она будет рада и немножко горда – отцы не часто приезжают туда к ним с фронта.

А дальше? Говорить ли ей о случившемся? Да, надо говорить! Но как? Девочка и так не слишком счастлива. Он не чувствовал себя виноватым перед девочкой за свое решение порвать с ее матерью; если уж он был виноват, то скорей в том, что не сделал этого еще давно, когда на целый год уезжал один на Дальний Восток. Тогда вполне можно было забрать девочку с собой, и Ксения наверняка не потащилась бы отнимать ее в такую даль – не хватило бы пороху!

«Теперь я это поправлю», – безотчетно подумал он и почти сразу же, злясь на собственное легкомыслие, строго спросил себя: как и когда?

Его мысли прервал телефонный звонок.

– Товарищ Лопатин, редактор приказал вам зайти к нему, – сонным голосом сказала секретарша.

Редактор, с которого соскочила вся усталость, стоял с телефонной трубкой в руке и, поставив на кресло ногу в хорошо начищенном тонком хромовом сапоге, весело ругался по телефону.

– Ну и что ж, что фельдсвязь! А ты высади одного из своих двух фельдъегерей, а моего человека посади. Нет, вот именно, что завтра, то есть, вернее, уже сегодня! Чтобы он днем был по крайней мере в Новороссийске. Уговорил? Ну, спасибо, спокойной ночи! – Он быстро брякнул на рычаг телефонную трубку. – Наши войска сегодня начали высадку в Керчи и Феодосии, ты подумай только! Кого же теперь туда послать, а? – Он повернул свое быстрое лицо к Лопатину. – Самолет пойдет через два часа. В восемь, с аэродрома фельдсвязи. Я только что, слышал, одного фельдъегеря снял! Как, не соблазняет? Крым! А?

Редактор в душе уже решил, что все равно пошлет Лопатина. Речь шла о чести газеты, а в таких случаях он не щадил никого, но при этом ему хотелось, чтобы Лопатин вызвался лететь сам.

Однако Лопатин все еще молчал и не вызывался.

– А к дочери съездишь, как только вернешься, даю слово. Ну, что ты молчишь?

– А я испытываю твое терпение, сколько минут ты положил себе на уговоры, – усмехнулся Лопатин. – Прикажи поднять кого-нибудь, у кого сорок первый номер сапог, и заставь отдать мне. У меня здесь только валенки, а в Крыму еще, чего доброго, дождь…

1956 – 1963

Дожди

1942, Крым

Сталин и война

Из книги «Глазами человека моего поколения»
Уроки истории и долг писателя
Заметки литератора

В преддверии двадцатилетия Победы хочется высказать некоторые, связанные с историей Великой Отечественной войны мысли, родившиеся у меня, как у писателя, ряд лет работающего над этой темой.

Сейчас трудно себе представить, что в 1955 году, через 10 лет после окончания войны, у нас по существу еще не было мемуарной литературы о Великой Отечественной войне. И в этом не приходится винить ее участников, ибо только XX съезд партии создал благоприятные условия для создания этой литературы.

Люди, прошедшие войну, часто вспоминают тост, который произнес Сталин в мае 1945 года «за здоровье русского народа»:

«У нашего правительства было немало ошибок, были у нас моменты отчаянного положения в 1941 – 1942 годах… Иной народ мог бы сказать правительству: вы не оправдали наших ожиданий, уходите прочь, мы поставим другое правительство, которое заключит мир с Германией и обеспечит нам покой. Но русский народ не пошел на это, ибо он верил в правильность политики своего правительства и пошел на жертвы, чтобы обеспечить разгром Германии…»