Чтение онлайн

В весьма известной статье Стивена Джея Гулда и Ричарда Левонтина (1979) [31] авторы использовали термин «парадигма Панглосса» как намеренно оскорбительный для теории адаптационизма, берущей за основу методологический принцип, согласно которому все части организма считаются нужными для чего-нибудь, пока не будет доказано обратное. То есть они все играют некую полезную роль, способствуют циркуляции крови, повышению скорости движения, защите от инфекций, перевариванию пищи, рассеиванию тепла, привлечению партнера и тому подобное. Допущение основано как раз на ретроспективном взгляде, который рассматривает живые существа как эффективно построенные из частей с разными функциями (конечно, есть и известные исключения: например, функции, которые когда-то были нужны, но теперь стали рудиментарными и сопровождают жизнь вида, поскольку не мешают ее поддержанию, или функции, не имеющие никакого смысла, но случайно закрепившиеся в процессе развития).

Шутка Гулда и Левонтина про Панглосса была взята ими из творчества Вольтера. Один из героев его романа «Кандид, или Оптимизм» [32] доктор Панглосс, карикатура на философа Лейбница [33] , проповедует идею о том, что наш мир – лучший из возможных миров. Бурное воображение доктора Панглосса находит оправдание для любой природной катастрофы или уродства и приписывает всякому несчастью полезные свойства. Они превращаются в божье благословение, которое Бог посылает счастливым обитателям лучшего из миров. Например, венерические заболевания «это вещь неизбежная в лучшем из миров. Если бы Колумб, посещая Вест-Индию, не подцепил этой болезни, которая заражает источник размножения, доставляет ему неудобства и очевидно противна великой цели Природы, мы не имели бы ни шоколада, ни кошенили» (процитировано Гулдом и Левонтиным в 1979 году, стр. 151). Исследователи трудов Лейбница будут настаивать, до определенной степени справедливо, что пародия Вольтера – поклеп на великого ученого, но мы можем это проигнорировать. Было ли заимствование карикатуры на философа критикой идеи использования оптимальных допущений в биологии? Да, и оно имело два неприятных последствия: атака биологов на адаптационизм была ошибочно интерпретирована эволюционистами как серьезные нападки на теорию естественного отбора и убедила многих биологов в том, что самоцензуре надо подвергать не только свою речь, но и мышление, так, будто метод обратной реконструкции был чем-то неприличным, тем, чего следует по возможности избегать.

Ученые, работающие над проблемами происхождения жизни, проигнорировали критику их методов а-ля Панглосс, прекрасно зная, что их стратегические допущения необходимы – они помогают избежать бесплодной траты времени. Нет смысла изучать химические реакции, которые не могли сформировать сложную структуру, ставшую впоследствии необходимым компонентом живого. Конечно, такая стратегия тоже сопряжена с определенными рисками; как отмечал Шостак, долгие годы исследователи делали ошибочное допущение, что, очевидно, лучшим и самым эффективным путем образования соединения основания с рибозой была их непосредственная реакция, и упускали из виду более хитроумный путь получения рибонуклеотидов из общих прекурсоров, минуя промежуточные этапы, казавшиеся обязательными.

В шахматах гамбитом называется стратегия, использующая жертву фигуры – вроде как шаг назад – чтобы перейти в атаку из лучшей позиции. Когда вы пытаетесь просчитать, что ваш противник собирается делать, гамбит предсказать трудно, поскольку это проигрышный ход, а противник, по умолчанию, не глуп. Такой же риск для реконструктора-биолога несет игнорирование извилистых, но плодотворных путей эволюции. Фрэнсис Крик прекрасно сформулировал это в виде второго правила Орджела: «Эволюция умнее вас». Сверхъестественный путь, которым слепая, бесцельная сила эволюции (включая и пребиотическую химическую стадию) находит нестандартные решения, не может служить ни доказательством акта Творения, ни предлогом отказаться от метода реконструкции – это был бы просто полный отказ от исследований. Наоборот, он подталкивает ученых упорствовать и улучшать их игру в реконструкцию. Как и в шахматах, в этой игре сдаваться нельзя: надо учиться на ошибках и продолжать исследования, пуская в ход все возможности воображения и приготовившись к тому, что сколь бы правдоподобными ни были наши гипотезы, они все равно могут быть опровергнуты, и именно из этих опровержений рождается истина.

Приведу пример возможного гамбита в исследованиях происхождения жизни. С самого начала возникает соблазн предположить, что первое живое существо, способное к воспроизводству, должно быть максимально простым (учитывая царившие в то время на планете природные условия). Попробуем: представьте себе самое простое устройство по воспроизведению и попытайтесь заставить его работать в тех условиях. Но в этом даже нет необходимости – возможно, и я думаю, наиболее вероятно, что, скорее всего, первым реальным самовоспроизводящимся объектом был не слишком элегантный, сложный, дорогой, медленный набор случайных составляющих, машина Руба Голдберга [34] . Когда процесс наконец запустился, репликатор начал постепенно упрощаться в процессе конкуренции со своим же потомством. Многие из удивительных и загадочных трюков построены на том, что публика даже не представляет себе, на какие экстравагантные, затратные и запутанные ухищрения могут пойти фокусники, чтобы достичь нужного эффекта. Если вы хотите разгадать секрет мага, то вы должны усвоить, что его не заботит ни «что скажут люди», ни финансовые расходы, когда он пытается достичь, казалось бы, «мелочей», которые потом можно эффектно использовать в представлении. Природа действует похожим образом, не ведая стыда, – у нее нет бюджета, и ей принадлежит все время Вселенной.

Говоря о достижениях или прогрессе в медленном, неопределенном процессе биогенезиса, мы не проповедуем идеи высшего разума (которым нет места в науке, что само собой разумеется), а, скорее, признаем существование универсальных требований стабильности и эффективности всего живого. Представьте себе биохимиков, работающих над созданием чего-то ужасающего, девайса Судного дня или самозарождающегося луча смерти. Им приходится постоянно контролировать свою работу, прогнозируя различные пути создания этого ужаса. И они вполне могут восторгаться великолепием дизайна придуманного ими кошмара. Позднее я еще расскажу побольше о предпосылках и требованиях реконструкции в биологии. Пока же надеюсь уговорить не отбрасывать мои идеи тех, кого убедили, прямо или понаслышке, что возражения Гулда и Левонтина против адаптационизма были приняты всем научным сообществом. Несмотря на мнение, высказанное в их знаменитой статье, адаптационизм жив и вполне здравствует: реконструкция, выполняемая внимательно, с учетом всех рисков и ограничений, все еще играет главную роль в биологии и служит единственным надежным средством исследования пребиотических химических процессов, создававших жизнь8.

Далее я хочу рассмотреть феномен происхождения жизни в более философской перспективе, как источник причинно-следственных связей. Присутствует в Природе некий замысел или это только кажется? Если мы будем рассматривать эволюционную биологию через обратную реконструкцию происхождения видов, потребует ли она выявления причин возникновения определенного порядка в появлении и соединении частей живого организма? Каких причин? Могут ли существовать причины без создателя, проекты без проектировщика?

Дарвину часто приписывают ниспровержение всеохватывающего учения Аристотеля о том, что у мира есть цель, «конечная цель» (в том смысле, что цель оправдывает средства), или, как говорят французы, – raison d’^etre, смысл существования.

Аристотель сформулировал четыре вопроса, которые мы должны стремиться задать в любой ситуации.

1. Из чего что-то сделано, или какова материальная причина?

2. Чем является то, что сделано, или какова формальная причина?

3. Кем что-то сделано, или какова действующая причина?

4. Ради чего что-то сделано, или цель, конечная причина?

Цель из четвертого вопроса по-гречески звучит как telos, отсюда появился термин телеология. Наука, о которой мы говорим, вывела цель за скобки, и благодарить за это нужно Дарвина. Карл Маркс высоко ценил учение Дарвина и написал (1861) по поводу «Происхождения видов»: «…она [книга] не только нанесла смертельный удар “телеологии” в естествознании, но и эмпирически объяснила ее рациональный смысл…»

Однако более внимательный взгляд на труды Маркса показывает, что он колебался между двумя учениями, продолжающими находить последователей:

Эту двусмысленность можно обнаружить в практических действиях и высказываниях многих вполне современных ученых. С одной стороны, биологи в повседневной рутине ссылаются на функции и задачи поведения организмов, типа поиска пищи и разметки территории, на работу органов, таких как глаза или плавники, внутриклеточные «механизмы», вроде рибосом, химических реакций или цикла Кребса [36] , роль макромолекул, таких как двигательные белки или гемоглобин. С другой стороны, некоторые вдумчивые биологи и биологи-философы обеспокоены прагматизмом этих дискуссий о функциях и целях, считают их лишь удобной метафорой и настойчиво подчеркивают, что таких понятий, как функции, цели, задачи, то есть телеологии, в природе не существует. И здесь мы видим еще одно порождение искажающих воображение сил картезианской гравитации. Картезианский стиль мышления очень соблазнителен, устоять перед ним трудно, и поэтому некоторые полагают, что мы должны следовать принципу воздержания, то есть избегать всеми силами риска заразиться донаучными концепциями – разными духами и душами, аристотелевскими телеологиями и тому подобным, сохраняя разум кристально чистым от любых подобных мыслей. Весьма часто этот принцип вполне разумен, он действует как хирург, вырезающий лишние куски ткани вокруг опухоли. Политические лидеры ведь тоже создают буферные зоны, чтобы держаться подальше от опасного оружия на расстоянии вытянутой руки.