Разум за Бога: Почему среди умных так много верующих
Шрифт:
Я не думаю, что Милош прав. Мне кажется, что люди будут придерживаться веры в человеческое достоинство даже после того, как исчезнет осознанная вера в Бога. Но по какой причине? На этот счет у меня есть радикальный тезис. Я считаю, что в нашей культуре людям присуще неизбежное знание о существовании Бога, однако они подавляют это знание.
Понятие морального долга
Часто можно услышать от людей: «Никому не следует навязывать другим свои нравственные взгляды, поскольку каждый имеет право искать истину в себе».
Людям присуще неизбежное знание о существовании Бога, однако они подавляют это знание
При таком убеждении неизменно возникает ряд очень неудобных вопросов. Разве нет в мире людей, совершающих поступки, которые вы считаете ошибочными, – поступки, которые следует прекратить независимо от того, что эти люди думают о своем поведении? А если вы и вправду так считаете (как считают все!), разве это не означает, что вы верите в существование некоего нравственного стандарта, которого следует придерживаться независимо от личной убежденности? Отсюда следует вопрос: почему на практике все люди не могут быть стойкими нравственными релятивистами, хотя и претендуют на этот статус? Ответ заключается в следующем: все мы глубоко, всецело и неизбежно верим не только в нравственные ценности, но и в моральный долг. Социолог Кристиан Смит выражает эту мысль так:
«Мораль»… это ориентир для понимания, что верно и что неверно, справедливо и несправедливо, что не заложено нашими желаниями И предпочтениями, а считается существующим обособленно от них и предоставляющим мерки, по которым можно оценивать наши желания и предпочтения [210] .
У всех людей есть нравственные чувства. Мы называем их совестью. Задумав сделать то, что нам кажется неправильным, мы склонны сдерживаться. Но этим наше нравственное чувство не ограничивается. Мы также считаем, что есть критерии, «существующие обособленно от нас», по которым мы оцениваем нравственные чувства. Моральный долг – это убеждение, что некоторые поступки не следует совершать, независимо от внутреннего отношения самого человека к ним, независимо от отношения его общества и культуры, независимо от того, в интересах ли данного человека совершать эти поступки. Замечу, что молодая пара из недавнего примера даже не сомневалась, что представители других культур должны уважать права женщин.
210
Кристиан Смит, «Нравственные верующие животные: индивидуальность и культура человека» (Christian Smith, Moral Believing Animals: Human Personhood and Culture, Oxford University Press, 2003), c. 8.
Нас учат, что все нравственные ценности относительны и связаны с отдельными личностями и культурами, тем не менее мы не можем так жить. На практике мы неизбежно относимся к некоторым принципам, как к эталонам, по которым судим о поведении тех, кто не разделяет наши ценности. Что дает нам такое право, если все нравственные убеждения относительны? Такого права нам не дает ничто. И все-таки мы не можем удержаться. Люди, которые смеются над утверждением, будто существует высший нравственный порядок, думают не о том, что расовый геноцид попросту нецелесообразен или обречен на провал, а о том, что это неправильно. Нацисты, уничтожавшие евреев, могли сколько угодно заявлять о том, что совершенно не считают свои действия безнравственными. Для нас это не имеет значения. Нам неважно, насколько искренне они считали, что оказывают услугу человечеству. В любом случае они не должны были так поступать.
У нас есть не только нравственные чувства, но и неискоренимая вера в то, что вне нас самих существуют нравственные мерки, критерии, по которым оцениваются наши внутренние нравственные чувства. Почему? Почему мы считаем, что такие мерки есть?
Эволюционная теория морального долга
Самый распространенный ответ дает то, что я назвал в предыдущей главе «нейтрализатором намеков» – социобиология, или эволюционная психология. Согласно ее представлениям, альтруисты, чуждые эгоизма и способные к сотрудничеству, выживали чаще эгоистичных и жестоких. Поэтому альтруистичные гены передались нам и теперь большинство людей считает «правильным» неэгоистичное поведение.
Эволюцией нельзя объяснить происхождение наших нравственных чувств
Однако в этой теории немало изъянов, она неоднократно подвергалась сокрушительной критике [211] . Самопожертвование, альтруистическое поведение отдельно взятого человека по отношению к его кровным родственникам могло привести к более высокому уровню выживания для семьи этого человека или для его клана, следовательно, к появлению большего количества потомков с генофондом этой семьи или клана. Но для целей эволюции противоположная реакция – враждебность по отношению ко всем людям, не входящим в данную группу, – должна была в той же мере считаться высоконравственной и правильной. Тем не менее сегодня мы считаем, что жертвовать временем, деньгами, эмоциями и даже жизнью – особенно ради тех, кто не принадлежит к нашим ближним, к нашему племени, – это правильно. Когда мы видим, что незнакомый человек упал в реку, мы прыгаем следом за ним или чувствуем себя виноватыми потому, что не сделали этого. В сущности, большинство людей считают своим долгом прыгнуть в реку даже за врагом. Как мы могли приобрести такую черту в процессе естественного отбора? Ведь вероятность выживания ее носителей и передачи ими своих генов довольно низка. Если исходить из строгого эволюционного натурализма (убеждения, что всем, имеющимся в нас сейчас, мы обязаны процессу естественного отбора), человеческий род должен был давным-давно лишиться подобного альтруизма. Но сейчас он силен как никогда.
211
К работам, авторы которых пытаются объяснить наше чувство морального долга действием естественного отбора, относятся: Эдвард О. Уилсон, «О природе человека» (Edward О. Wilson, On Human Nature, Harvard University Press, 1978) и «Биологическая основа морали» (“The Biological Basis for Morality”, in Atlantic Monthly, April 1998), Ричард Докинз, «Эгоистичный ген» (Richard Dawkins, The Selfish Gene, Oxford University Press, 1976), Роберт Райт, «Нравственное животное» (Robert Wright, The Moral Animal, Pantheon, 1994). Довольно язвительную критику подобного подхода можно найти у Филипа Китчера, «Взлет амбиций: социобиология и изучение человеческой природы» (Philip Kitcher, Vaulting Ambition: Sociobiology and the Quest for Human Nature, MIT Press, 1985), Хилари Роуз и Стивен Роуз, «Увы, бедный Дарвин: аргументы против эволюционной психологии» (Hilary Rose, Steven Rose, Alas, Poor Darwin: Arguments Against Evolutionary Psychology, Harmony 2000), Джон Дюпре, «Природа человека и пределы науки» (John Dupre, Human Nature and the Limits of Science, Oxford University Press, 2001).
Сложности возникают и с другими аргументами, призванными продемонстрировать репродуктивные преимущества альтруизма. Есть мнение, что альтруистическое поведение приносит большую косвенную выгоду тому, кто придерживается его, но этим не объясняется наше стремление совершать акты альтруизма в тех случаях, когда о них никто не знает. Кое-кто убежден, что самопожертвование приносит пользу всей группе или сообществу, в результате эта группа или сообщество передает свой генетический код потомкам. Тем не менее все соглашаются с тем, что естественный отбор не влияет на целые популяции [212] .
212
Фрэнсис Коллинз, «Доказательство Бога», с. 28, где он разоблачает применяющийся в некоторых случаях пример со стерильным рабочим муравьем, который самоотверженно трудится, создавая благоприятную обстановку, в которой матки могут принести больше потомства. «Однако “муравьиный альтруизм” объясняет с точки зрения эволюции тот факт, что гены, мотивирующие стерильных рабочих муравьев, – те же самые, которые будут переданы матками потомству, которое рабочие муравьи помогают создать. Эта необычная прямая связь ДНК нетипична для более сложных популяций, при изучении которых эволюционисты почти в один голос соглашаются с тем, что эволюция действует на уровне отдельных особей, а не популяции в целом». См. также Джордж Уильямс, «Приспособляемость и естественный отбор» (George Williams, Adaptation and Natural Selection, reprint ed., Princeton University Press, 1996), где говорится, что группового отбора не происходит.
Таким образом, эволюцией нельзя объяснить происхождение наших нравственных чувств, а тем более тот факт, что все мы верим в существование внешних нравственных стандартов, по которым оцениваем любые нравственные чувства [213] .
Проблема морального долга
Чувство морального долга создает проблему для тех, кто придерживается секулярных представлений о мире. Кэролин Флюэр-Лоббан – антрополог, занимающаяся преимущественно тем, что она сама именует «культурным релятивизмом», теорией, согласно которой все нравственные убеждения порождены культурой (то есть мы верим в них потому, что являемся частью сообщества, придающего этим убеждениям правдоподобность), и нет объективных оснований ставить нравственность одной культуры выше нравственности другой. Вместе с тем ее приводит в ужас практика угнетения женщин в сообществах, которые она изучает. Она решила защищать интересы женщин в тех обществах, с которыми она работает как антрополог.
213
«Если, как мы полагаем, природа… единственная во вселенной, то… мы задумываемся об этом не потому, что это правда, а потому, что нас побуждают к этому слепые силы природы. Мы совершаем поступки не потому, что они правильные, а только потому, что нас к этому принуждает природа… [Но] на самом деле это… заключение маловероятно. Во-первых, только доверяя собственному разуму, мы пришли к познанию самой природы… в таком случае сами науки – “случайное расположение атомов”, поэтому у нас нет никаких причин верить в них… это всего лишь одно из ощущений, возникающих у представителей нашего вида, когда атомы внутри черепа приходят в определенные состояния, вызванные иррациональными, не человеческими и не нравственными причинами… Есть лишь один способ сдвинуться с этой мертвой точки. Надо вернуться к более ранним представлениям, признать, что мы – свободный дух, свободные и разумные существа, в настоящее время находящиеся в иррациональной вселенной, и прийти к выводу, что мы произошли не от нее» (К. С. Льюис, «О жизни в атомном веке» в Проблемах настоящего).
При этом сразу же возник парадокс. Кэролин Флюэр-Лоббан знала, что ее вера в женское равноправие уходит в корнями в принятый обществом (североевропейским, в XVIII веке) индивидуалистический образ мысли. Какое право она имела пропагандировать свои взгляды среди тех, кто не принадлежал к этому западному обществу? На это она отвечала так:
Антропологи продолжают оказывать активную поддержку культурному релятивизму. Одну из самых спорных проблем создает фундаментальный вопрос: какое имеем право мы, жители Запада, навязывать свои представления о всеобщих правах остальному человечеству… [Но] аргументом культурных релятивистов часто пользуются репрессивные правительства, возражая международному сообществу, которое критикует их за жестокое обращение со своими гражданами… Я убеждена, что релятивизм не должен мешать нам обращаться к помощи национальных и международных форумов с целью изучения способов защиты жизни И достоинства представителей любой культуры… Когда возникает выбор между защитой прав человека и защитой культурного релятивизма, антропологам следует отдавать предпочтение правам человека. Мы не можем оставаться просто безучастными наблюдателями [214] .
214
«Культурный релятивизм и всеобщие права человека» Кэролин Флюэр-Лоббан (Carolyn Fluehr-Lobban, “Cultural Relativism and Universal Human Rights”, The Chronicle of Higher Education, June 9, 1995). Эта статья была процитирована и использована в качестве подобного довода в работе Джорджа М. Марсдена «Возмутительная идея христианского образования» (George М. Marsden, The Outrageous Idea of Christian Scholarship, Oxford University Press, 1997), c. 86.
Автор задалась трудным вопросом: «Если любая культура относительна, значит, то же самое справедливо и для всеобщих прав человека, так каким же образом я могу навязывать представителям той или иной культуры свои ценности?» Но на этот вопрос она так и не ответила. Она сказала только, что ее выпады против угнетения продиктованы западными представлениями о свободе личности, но решения самого парадокса у нее нет. Поэтому автор просто заявляет, что женщины подвергаются угнетению и что она считает своим долгом изменить эту ситуацию. Мы должны нести наши западные ценности в другие страны. Наши ценности лучше, чем у других народов. Точка.
Трудный вопрос прав человека
Флюэр-Лоббан борется с серьезным кризисом в сфере прав человека. Юрген Хабермас писал, что, несмотря на их европейское происхождение, «права человека» в Азии, Африке и Южной Америке в настоящее время являются «единственным языком, на котором противники и жертвы кровавых режимов и гражданских войн могут подать голос против насилия, репрессий и гонений» [215] . Это указывает на колоссальную значимость морали человеческих прав, которую Майкл Дж. Перри определяет как удвоенную убежденность в том, что каждому человеку присуще достоинство и что долг призывает нас строить жизнь в соответствии с этим фактом. Подвергать насилию других людей, в равной мере обладающих достоинством, неправильно [216] . Но почему мы должны этому верить? От чего зависит это достоинство?
215
Процитировано у Майкла Дж. Перри, «К теории прав человека: религия, закон, суд» (Michael J. Perry, Towards a Theory of Human Rights: Religion, Law, Courts, Cambridge University Press, 2007), c. 3.
216
Там же, с. 6.