Чтение онлайн

— Оно не хочет жить, — сказал Борис.

— А как же? — с изумлением всплеснул руками Борбылев.

— Оно просто живет, ни о чем не задумываясь.

— Нет, Борис! — Борбылев покачал пальцем. — По-моему, вы усложняете… Какой-то вы сегодня невеселый. Что случилось?

Солонников уклончиво пожал плечами и промолчал. Он сам не понимал причин своего минорного настроения. Хотя скорее всего просто после вчерашнего…

— А мне кажется, Борис упрощает, — подал голос Данилевич. — По-моему, человечество распадается и расслаивается, оно совсем не однородно. Да, много тех, кто живет сегодняшним днем, причем отнюдь не в возвышенном библейском смысле. Такие — просто живут. Для них нет ни завтра, ни вчера. А давайте представим, что есть люди другие. Они не суетятся, ибо мыслят веками… Каждый день для них — просто кусочек вечности.

Борбылев азартно заспорил с ним, настаивая, что вкус жизни как раз в ощущении каждой секунды, и надо бежать, бежать за этой секундой.

Борис не в силах был прислушиваться к ним.

Неожиданное напряжение, возникшее за столом, уходило.

По лицу Борбылева снова блуждала улыбка. Все-таки рождение внука важнее каких бы то ни было небесных катаклизмов. И уж тем более катаклизмов скрытых.

Сесть бы сейчас в кружок, с тоской подумал Борис, налить всем хорошего вина да и рассказать о проекте. Он непроизвольно вздохнул, представив, как зачарованно будут все смотреть на него, а он так же зачарованно будет видеть свою Дорогу с бредущим по ней человечеством, и говорить, говорить…

И Дорога тут же появилась перед ним прямо над столом. Уходила вдаль, упираясь в закрытую дверь наташкиной комнаты, куда из гостей в отсутствие хозяйки мог заходить один только Степан, так как там стояло фортепьяно. И виделась Дорога как бы сквозь ресторанное стекло, с отраженными в нем скатертью и сервировкой. Дорога звала.

Борис встряхнулся.

— …Я не соглашусь с Валерой, — мягко говорил Данилевич. — Нельзя так говорить. Разве я имею право сказать человеку — ты живешь неправильно? Или даже намекнуть ему на это? И дело здесь не в том, что на каждого есть Судья. Дело в жизни самой. Ну, кто, скажите мне, живет по неволе? Где этот коварный враг, что мешает каждому быть свободным и заставляет нас что-то делать, заставляет, в конце концов, жить? Это же нонсенс, поэтическая гипербола, абсурд. Либо это ложь для оправдания бездействия. Даже полоумный аскет-мазохист свободно сделал свой выбор. Вот об этом Валера правильно сказал. Кстати, знаете, какое есть объяснение принципу мазохизма? Когда человек делает себе больно, в его организме — или в мыслях — вырабатываются наркотические обезболивающие вещества, или оправдание самого себя, если совесть не чиста. Видите, я ничего из себя не корчу и честно радуюсь своей удаче.

Он разлил по рюмкам остатки коньяка.

— Вот и бутылочку уговорили, — Данилевич заботливо сунул пустую посуду под стол.

— С вами я согласен, — сказал Борбылев. — Хотя это не совсем честно, так как я вам завидую. Но уже думаю — действительно, ерунда какая! Подумаешь, какой-то там гороскоп не сбудется — да тьфу на него! Внук у меня родился — вот главное. А Валерка прав по-существу — мы еще поборемся! Правда? — Борбылев спросил у рюмки и ей же согласно кивнул.

— Завидуйте Солонникову, — улыбаясь сказал Данилевич. — Это будет честнее. Никаких подарков, но и не каких потерь… Позвольте экспромт. Э-э… Зачем подарки, если жизнь — подарок? Что есть потери, ведь жизнь в твоих руках?

— Браво! — сказал Борис. — Леонид, серьезно. Запишите, а то забудем.

Они чокнулись.

— Да, да, — бормотал Данилевич, с озабоченным видом шаря по карманам в поисках ручки.

— Что такое подарок? Что такое потеря? — Солонников обернулся на балкон. Шумаков жадно курил на фоне заката. — Вот у человека конкретная беда. Какая разница, в конце концов, что было причиной? Валерин личный просчет, зависть, невезение или этот астероид? Все равно выходить из ситуации он будет самым обычным земным способом, а не заклинанием звезд и сил природы. На Земле пока только физические законы действуют.

— О! — сказал Данилевич, подняв палец.

Хотя, подумал Солонников, разве у Валеры есть выбор? То есть выбор существует, конечно, но не большой — либо начинать новое дело, либо лезть в драку, разбирать дерьмо… А ведь для кого-то это не выбор, а вилы. Легче бросить все, плюнуть и забыть.

— И все же лучше было бы совсем ничего не знать, — вздохнул Борбылев. — А то теперь все локти кусают — от якобы утерянных перспектив. Устроены мы так. Обратная сторона желания быть счастливым.

— Это точно, — кивнул Данилевич. — Что-то мы, друзья, загрустили. Борис огляделся и только сейчас заметил, что гостиная погружена в густой красный сумрак. Тянулись к опустевшему серванту, преломляясь в рюмках и бутылках, дрожащие в горячем воздухе золотые лучи.

— В самом деле! — Борис спохватился. Негоже давать гостям свободу впадать в депрессию.

Солонников выбрался из-за стола и включил свет.

— Я вам сейчас музыку заведу. Николай Николаевич, как там наша заначка?

Борис присел перед узким шкафчиком с компакт-дисками.

— Э-э, — протянул Борбылев, озорно глянув на Бориса. — Может быть осмотрим вашу библиотеку?

Данилевич фыркнул:

— Черти, помнят. Ну, не форме я был. Нес ерунду. Готов искупить.

— Чем?? — хором вскричали Борбылев и Солонников.

— А-а! — хитро улыбнулся Данилевич. — Делать заначки — большое искусство.

— Я же вам говорил, — сказал Солонников Борбылеву. И оба кивнули друг другу с самым серьезным видом.

— Подождите, господа! — воскликнул Борбылев. Поднялся, озирая стол — грязные тарелки, горки мандариновой кожуры, мятые салфетки — заявил: — Никуда не годится. Кулинар — это тот же поэт! Я меняю приборы. Нельзя принимать следующее блюдо в таком… гм… свинарнике. Леонид, вы собирались искупить…

— Согласен на подсобные работы! — преданно глядя снизу вверх на Борбылева, выпалил Данилевич. — Только сохраните заначку!

— Ваше рвение вам зачтется, — сурово изрек Борбылев. — Приступим.

Борис как хирург поднял над столом растопыренные пальцы — с чего бы начать.

— Нет-нет! — остановил его Борбылев. — Сегодня угощаю я. А это значит, что вы все будете только есть… пардон, вкушать. И иногда произносить хвалебные речи. Ничто не должно отвлекать от процесса поглощения и восхваления.

— Тогда я с вашего позволения… — Борис кивнул в сторону балкона. Сквозь отражение ярко освещенной комнаты чернел неподвижный валерин силует.

— Пгавильно, товагищ! — с неподражаемым акцентом сказал Борбылев. Он снял пиджак и теперь засучивал рукава белоснежной сорочки. — Агхивегное гешение.

Борис улыбнулся, взял со стола сигареты. Проходя к балконной двери, тронул сенсор проигрывателя.

— Искупающий, — раздался за его спиной строгий голос. И тут же нормальным голосом Борбылев спросил: — Или как сказать — искупляющий?

— Совокупно-искупляющий. Совокупль… — обернулся Борис. И торопливо пояснил: — В смысле если уж искупать, так все сразу.

— Э-э… — осторожно сказал Данилевич. — Да. Видимо, как-то так.

— Короче, Леонид Иванович. Давайте попытаемся унести все за один раз.

Зазвенели тарелки.

Борис дернул в сторону тюль, отворил дверь. От плиток лоджии веяло теплом.

Шумаков, облокотясь на барьер, смотрел вниз.

Солонников покосился на него, щелкнул зажигалкой и затянулся.

Шумаков повернул голову.

Борис смотрел на гаснущий, уже не слепящий, закат и чувствовал, что нагрузился в этот раз основательно. За бурной беседой не заметно было, а сейчас расслабился.