Разведка продолжает поиск
Шрифт:
Марья Даниловна за всю ночь и глаз не сомкнула, тяжело вздыхала. Не спали и сестры. Митя тоже думал о Шуре. Где он сейчас? Выбрался ли из гумна? А может, не жуткие блики пожаров, а Шурина тень корчится на огне, отсвечиваясь на этих стенах?..
Всех их поднял с холодного пола окрик:
— Вег!
Часовой стоял в проеме распахнутой двери и жестом указывал во двор. Они и без этого выразительного жеста давно уж знали, что окрик означал «выходи!», «пошел вон!».
Солнце уже висело красным диском над деревней. Снег искрился и больно резал глаза. Митя смахнул слезу, повернул голову к новому дому и такое увидел, что неимоверно удивило его…
На высоком крыльце нового дома стояла группа хохочущих карателей. Длинный офицер, подпоясанный полотенцем, вышитым белорусским орнаментом, с солдатским котелком в руке подходил к буренке.
— Ишь ты, свинья, рушник сорвал со святого угла, с иконы, — вполголоса промолвила мать.
Коротко привязанная к саням корова вдруг лягнула ногой, затем другой. Офицер отскочил было, но снова подкрался к ней. Схватил за сосок, потянул — белая струйка ударила по котелку. Корова мотнула рогами, дрыгнула ногой. Но длинный и на этот раз удачно отпрянул в сторону под громкий хохот своих товарищей.
Вдруг он заметил Станиславчиков, бросился к Наташе, сорвал с нее платок, повязал себе на голову. С крыльца раздался такой хохот, что буренка рванула веревку, сдвинула сани с места. Офицер все-таки снова подкрался к ней, потянул за сосок. Корова не покорилась, лягнула ногой. Сухопарому и на этот раз повезло: копыто не зацепило его.
— Не мучай скотину, ирод, — не выдержала Наташа. — Давай сюда котелок.
Под хохот стоявших на крыльце «дояр» протянул котелок, но не отходил, стоял в сторонке. Наташа погладила буренку, и та, вроде жалуясь, промычала, лизнула языком хозяйку, будто поблагодарила.
Надоив полный котелок, она передала его тем, которые наблюдали с крыльца, а не сухопарому. Он отвернулся, вынул из кармана кителя губную гармошку. Смешно было смотреть на него, перевязанного полотенцем, с пуховым платком на голове, наигрывавшего какой-то веселый мотив на губной гармошке. Каратели хохотали от души, но время от времени с опаской посматривали в тот конец деревни, за которым на высоком взлобке находилась партизанская оборона.
— И я хочу молока! — заныл шестилетний Гера. — Хочу-у…
Наташа, чуть помедлив (видать, раздумывала), решительно подошла к саням, отыскала кастрюльку, сноровисто подсела к вымени. Тугие белые струи ударили в посудинку, быстро наполняя ее пахучим пенистым сыродоем (так в этих местах называют парное молоко).
— Возьми, сыпок, — и протянула Гере, уже семенившему к ней, кастрюльку.
«Дояр» оборвал веселый мотивчик, метнулся к Наташе, ловким ударом ноги вышиб кастрюльку из ее рук.
На снегу углублялось и ширилось, исходя паром, серое пятно…
Корову гитлеровцы оставили в Ковалевщине, а семью погнали в Красное. Один конвоир ехал впереди на их лошадке, второй месил снег позади. «Процессия» то и дело сворачивала на обочину, потому что навстречу шли машины. Время от времени и их обгоняли крытые грузовики, набитые карателями.
— Будем, детки, считать, — улучив момент, шепнула мать. — Мы с тобой, сынок, тех сосчитаем, что на Красное едут, а вы, девчата, — на Ковалевщину. Может, и пригодится. Может, кто из нас вырвется от поганцев…
Остановили Станиславчиков возле большого дома на окраине Красного. Бойкая дорога, по которой они месили снег почти три километра, здесь делала кольцо разворота. Только тропинка в сенной трухе вела дальше, к приплюснутому стожку, видно, уложенному не очень-то умелыми женскими руками. Метрах в тридцати, ближе к деревне, горбилась старая баня. Перед фасадом дома простиралась площадка, ровная, как футбольное поле. Затем она круто сбегала в овраг, который уходил к болоту с кочковатым кустарником и метелками камыша. Почти на горизонте — знали Станиславчики — болото обрывало озеро Березовое. А там, за озером, — свои, партизаны…
На низком крыльце появился офицер в накинутой на плечи белой шубе. Один из конвоиров бойко доложил ему. Офицер недовольно поморщился и кивнул в сторону бани. Туда и загнали всю семью. Часовым остался тот, который тащился следом за ними по разбитому машинами проселку.
На допрос вызывали по старшинству. К вечеру дошла очередь и до Мити. Конвоир привел его в жарко натопленный и чисто убранный дом. Взглянув на свою грязную обувку, подросток неловко затоптался у порога. Солдат оттолкнул его в сторону и, щелкнув каблуками, начал докладывать. Из слов подросток понял, что он — партизан, и приготовился к самому худшему. Правда, в этом обвинили и мать, и Наташу, и Надю.
Высокий, стройный офицер в чине майора не обращал внимания на доклад. Он задумчиво смотрел в окно на заснеженное болото. Конвоир заметил, что его не слушали, замолк на полуслове. Офицер, даже не обернувшись, жестом руки отпустил его. Митя по-прежнему стоял у порога, переминаясь с ноги на ногу. Глазами, однако, пробежался по комнате. Через приоткрытую дверь слева доносился стук пишущей машинки. Значит, штаб!.. Справа, ближе к выходу, стояла железная кровать со множеством блестящих шариков. Из-под шерстяного одеяла виднелись два чемодана и полуоткрытый посылочный ящик. Про себя подросток дважды повторил номер полевой почты и обратный адрес со словом «Мюнхен». У изголовья кровати стояла тумбочка, на ней — советский батарейный радиоприемник, из которого лилась какая-то знакомая мелодия. Справа на стене, у входа, висела белоснежная цигейковая шуба, поверх которой змеей свисала красивая плеть со свинцовым шариком на конце. Митя поежился: вспомнил, как Наташа еле вползла в баню, постанывая сквозь слезы…
В горле запершило, и подросток откашлялся. Офицер обернулся, пристально взглянул на него. Не отводя глаз, он молча подошел к кровати, достал из посылки длинный леденец в красивой обертке.
— Битте! — протянул Мите.
— Спасибо, я не хочу, — ответил и тут же сглотнул слюну.
Мальчишка старался смотреть на офицера по-детски просто, доверчиво, глазами несмышленыша.
— Бери, бери, — офицер сказал это на русском языке. — У меня их много.
Сначала Митя вздрогнул, а затем вроде обрадовался. По-детски торопливо схватил конфету и сунул в карман. Офицер улыбнулся, снова подошел к кровати, достал себе конфету. Потом стал вертеть ручки радиоприемника. Раздалось тонкое попискивание, затем какая-то музыка, чужая речь. И вдруг в комнату ворвалась знакомая мелодия — Русланова пела «Валенки»!
Сколько же это недель не слышал Митя любимую пластинку! И пластинка, и патефон закопаны на своем огороде в Козейщине — далеко-далеко от этого Красного…