Чтение онлайн

Её звонкий смех впивается в виски острыми иглами. В желудке будто разворачивается колючая проволока.

"Пустышка" — звенит в ушах его голосом, его словами, которые эта... эта... обсуждала с ним меня. Меня. Мать его детей.

Пальцы до боли сжимают бутылочку со смесью. Костяшки белеют. В висках стучит, будто там поселился кузнечный молот. Каждый удар сердца отдаётся в затылке тупой болью.

— И ты пришла мне это сообщить? — каждое слово даётся с трудом.

— Нет, милая, — она снова улыбается. — Я пришла поговорить о разводе. Видишь ли, без твоего согласия вас не разведут — малышка-то младше года. А мы с Вадиком хотим всё официально оформить. Он готов отдать тебе эту квартиру, и твою машину...

— Как великодушно, — цежу сквозь зубы.

Я на грани. Смотрю на её идеально уложенные волосы, и руки чешутся намотать эти крашеные патлы на кулак.

— А ты, значит, его доверенное лицо? Пришла провести переговоры?

— Ну что ты так официально? — картинно всплескивает руками, браслеты звенят как погремушки. — Я просто хочу помочь! Вадик переживает, что ты... можешь неадекватно отреагировать.

"Вадик переживает". В памяти вспыхивает: вот он целует мой живот, шепчет "люблю вас, мои родные". Вот дарит серьги на годовщину — "только лучшее для моей единственной". А в это время...

— Знаешь, — она понижает голос до интимного шёпота, — мужчины такие... прямолинейные. Не умеют красиво завершать отношения. А я понимаю, как тебе больно...

Ариша вдруг начинает плакать — требовательно, пронзительно. Будто чувствует фальшь в голосе этой... этой...

— Ой, — Виолетта морщится, — может, успокоишь её? Такой крик...

Виолетта кривит намазанные красным губы. Цедит ядовито:

— Ну правда, Рита, зачем тебе всё это? Ты молодая, красивая... ну, если поработать над собой немного. Найдёшь себе кого-нибудь попроще. А Вадик... к нему особый подход нужен.

"Вадик". От этого слова меня передёргивает. Вспоминаю, как он всегда морщился, когда кто-то называл его так. "Терпеть не могу эти сюсюканья," — говорил он. Видимо, не всегда терпеть не мог...

— Да что ты говоришь?

— Ему определённые вещи в женщинах нравятся, — она поправляет волосы с видом королевы, получившей корону. — Утончённость, умение себя подать…

Намёк повисает в воздухе — она-то особенная, шикарная, достойная. Не то что я. Меня начинает трясти, но это только начало.

— А как насчёт порядочности? — перебиваю я.

— Ой, эти устаревшие понятия! — она отмахивается рукой с длиннющими когтями. — Главное — чтобы всем было хорошо. Вот Марку, например, со мной отлично!

— При чём здесь Марк?!

— А ты не знала? — её глаза загораются злым торжеством. — Он же у меня живёт. И знаешь, за Марка можешь не волноваться! Ему со мной хорошо. Он быстро привык! И быстро тебя забудет... А может, уже забыл. Он о тебе и не вспоминает. Потому что со мной весело! Представляешь? — она снова смеётся. — Вот какая ты "хорошая" мать была.

Что?! Марк… У неё? В смысле?!

Что-то внутри меня ломается — с оглушительным треском, как ветка под тяжестью снега. Перед глазами встаёт картина: эта крашеная кукла с силиконовыми губами потакает всем капризам Марка, разрушает годы моей работы над его воспитанием...

Не помню, как моя рука поднимается с бутылочкой смеси…

Всего одно движение. Будто в замедленной съёмке… И я выплёскиваю белую жидкость этой дуре в лицо.

ГЛАВА 17

Помню только удовлетворение, когда белые капли смеси расплылись по её идеальной блузке, попали в тщательно накрашенный глаз.

Виолетта подскакивает как ужаленная, её зрачки расширяются от шока.

На всю квартиру раздаётся крик — как у ошпаренной кошки.

— Сука! — визжит она. — Ты... ты... Да ты точно сумасшедшая!

Хватается за лицо, проводит по щеке — на пальцах остаётся белая жижа вперемешку с тушью и тональником.

— Ты ещё пожалеешь, дрянь! Точно пожалеешь!!!

Цок-цок-цок — теперь уже к выходу, торопливо, неровно. Виолетта несётся прочь из квартиры!

Хлопает входная дверь. В коридоре остался себя шлейф приторных духов.

Плач Арины прорывается сквозь шум в ушах. Руки дрожат, когда беру дочь на руки. Её тёплое тельце — якорь в реальность, её запах возвращает способность дышать. Прижимаю к груди, шепчу бессвязные слова утешения — и не могу понять, кого успокаиваю больше: её или себя.

Следующий день словно выжал все оставшиеся соки — бесконечные очереди в поликлинике, хныканье Ариши, тревога за её температуру.

Желудок предательски урчит, напоминая о пропущенном завтраке, обеде и... кажется, вчерашнем ужине? Со вздохом достаю из микроволновки разогретый суп — жалкие остатки прежней жизни, когда я готовила на всю семью.

"Хотя бы не придётся готовить свежий ужин для... него" — горько усмехаюсь про себя.

Господи, докатилась — радуюсь тому, что некому готовить ужин!

Звук ключа в замке бьёт по нервам, как электрический разряд.

Ложка звякает о стол — руки предательски дрожат.

Этот звук я узнаю из тысячи. Так небрежно проворачивает ключ только один человек.

Выхожу в коридор — и точно. Стоит, собственной персоной, как будто и не уходил никуда.

Расстегивает пальто с таким видом, словно это не он несколько дней назад хлопнул дверью и испарился из нашей жизни.

В горле мгновенно пересохло от накатившей злости...

Холёный, идеально выбритый, в костюме за сто тысяч. Только галстук чуть перекошен — единственный намёк на то, что день был непростым. Сейчас его знакомый запах вызывает отвращение.

— Ты зачем здесь?

— Как это зачем? Это мой дом!

Что-то внутри меня щёлкает, как взведённый курок.

— А разве может у человека быть два дома?!

— Ты о чём это? — он хмурится, но я вижу — притворяется. В глазах мелькает что-то ещё…

— О том, что твоя секретутка новая все выдала! — взрываюсь я. — Как ты мог скрывать столько?! Зачем тогда уговаривал меня забеременеть?! Ты совсем идиот или как? Ты гарем решил себе завести?!

Вадим демонстративно закатывает глаза — этот жест всегда выводил меня из себя, а сейчас так вообще подействовал как красная тряпка на быка.