Чтение онлайн

— Почему «придётся»?

— Дом оформлен в основном на Бориса. Там длинная история.

Она махнула рукой.

— Неважно. Если переедете и у вас будет хотя бы клочок земли — используйте его. Даже самый жалкий. Сделайте из него визитку. Люди верят не дипломам, а тому, что можно потрогать глазами.

Я застыла на пороге.

— Визитку?

— Сад. Маленький, сильный, ваш. Когда у женщины нет портфолио, она выращивает аргумент.

Я ехала домой в сумерках и чувствовала странную смесь боли и голода. Как после тяжёлой болезни, когда температура ещё держится, но впервые появляется аппетит.

Вечером Борис действительно приехал за вещами.

С двумя чемоданами и тем новым деловым лицом, которое мужчины надевают, когда хотят сделать предательство максимально организованным.

Я не помогала. Просто стояла у двери в спальню и смотрела, как он складывает рубашки, ремни, часы, зарядки, туфли. Как забирает свою жизнь по секциям.

— Я могу завтра забрать ещё часть? — спросил он, не глядя на меня.

— Конечно. Чего тянуть.

Он вздохнул.

— Марина, необязательно разговаривать так.

— А как? По-дружески?

Он молчал, укладывая галстуки.

Я заметила, что он не берёт рамку с семейной фотографией с комода. Мы там вчетвером у моря, я в соломенной шляпе, Тимофей без переднего зуба, Алина на его руках, а Борис улыбается так убедительно, что можно продать на обложку семейного журнала.

— Почему не берёшь? — спросила я.

— Что?

Я кивнула на фотографию.

Он посмотрел. Долго.

— Не знаю.

— Потому что неудобно объяснять, кто эти люди?

Он резко выпрямился.

— Прекрати.

— Это ты прекратил. Вчера.

Он сжал ручку чемодана.

— Я не собираюсь оправдываться перед тобой за то, кто я.

— А я и не прошу. Я прошу только одно: не делай вид, что ты никого не сломал по дороге к этой великой честности.

Он посмотрел на меня так, будто хотел ответить жёстко. Но не ответил.

Из коридора послышались шаги.

Тимофей остановился на пороге спальни. Увидел чемоданы. Отца. Меня.

Лицо у него стало совсем взрослым.

— Ты правда уходишь к ней? — спросил он.

Я не успела ничего сказать.

Борис медленно повернулся к сыну.

— Тим, это не разговор для…

— Значит, правда.

Он кивнул сам себе, как будто зафиксировал результат опыта, и развернулся.

— Тимофей, — сказал Борис. — Подожди.

Сын остановился, но не обернулся.

— Я люблю тебя.

Тимофей стоял, глядя в полутёмный коридор.

Потом сказал:

— Тогда почему всё выглядит так, будто нет?

И ушёл.

Борис сел на край кровати, закрыв лицо руками.

Я стояла и думала, что иногда самые страшные вещи в доме говорят не взрослые.

Первую ночь после ухода я провёл не у Ильяны. Я снял номер в апарт-отеле на набережной — дорогом, безликом, с хорошей шумоизоляцией и видом на реку, которая в феврале была цвета старого металла. Мне хотелось тишины, нейтральности, пространства, где ни одна вещь не напоминала бы о Марине, детях, кухне, запахе мяты, взгляде Тимофея.

Вместо облегчения пришла пустота.

Я вошёл, бросил ключ-карту на стол, снял пальто и долго стоял посреди идеально выверенного интерьера, не включая свет. Панорамное окно отражало меня, как витрину. Чёрный силуэт мужчины, который наконец «свободен». Если смотреть со стороны — почти успех.

Я налил себе виски из мини-бара и выпил залпом. Не помогло.

Телефон завибрировал.

Ильяна:

Ты где?

Я ответил:

В отеле.

Пауза.

Почему не у меня?

Потому что я только что выдрал себя из дома, где спали мои дети. Потому что сын смотрел на меня как на пустое место. Потому что дочь плакала и спрашивала, люблю ли я её. Потому что мне сорок один, и я вдруг не чувствую ни триумфа, ни освобождения, только тошноту и усталость.

Но всё это я, конечно, не написал.

Надо побыть одному.

Она позвонила сразу.

— Серьёзно? — спросила она без приветствия. — Ты решил играть в трагического героя?

— Ильяна, не сейчас.

— А когда? Ты сам этого хотел.

Я подошёл к окну.

Внизу, на набережной, шли люди в пуховиках, кто-то вёл собаку, кто-то тащил за руку ребёнка в ярком комбинезоне. Обычная жизнь, от которой я сам себя только что отрезал.

— Я сказал детям, — ответил я. — Это было… тяжело.

— А ты думал, они тебе цветы вынесут?

Я прикрыл глаза.

— Можешь хотя бы один вечер не быть циничной?

Она фыркнула.

— Я не циничная. Я просто не люблю лицемерие. Ты год жил на две стороны, и все страдали ровно потому, что ты боялся сделать шаг. Сейчас шаг сделан. Дальше либо живём, либо ноем.

В её словах всегда была та самая жестокая ясность, которая сначала опьяняла, а потом начинала царапать изнутри.

— Мне нужно время, — сказал я.

— На что? На чувство вины?

— На то, чтобы всё переварить.

Пауза.

Потом холоднее:

— Только не начинай возвращаться мыслями туда, где тебе давно было тесно. Я в этот треугольник не нанималась.

— Никто тебя и не…

— Нет, Борис, как раз нанималась. Негласно. Быть твоим выходом, пока ты решаешься. Но теперь ты уже решился. Так что без откатов.

Я сжал телефон крепче.

Мне хотелось сказать, что всё не так просто. Что у нормальных людей прошлое не отрезается одним щелчком. Что дети — не мебель. Что Марина — не ошибка в биографии. Но я знал: для Ильяны такие объяснения звучали бы как слабость.

— Завтра увидимся, — сказал я.

— Посмотрим, — ответила она и отключилась.

Я бросил телефон на кровать.

В этом тоже была новая правда моей жизни: я наконец оказался там, куда так долго рвался, и впервые почувствовал, что правила здесь не мои. Ильяна не была убежищем. Она была ускорительницей. С ней всё происходило быстрее: желание, решения, конфликты, резкость, требования. Рядом с ней нельзя было прятаться за ролью. Но и передохнуть тоже нельзя.