Чтение онлайн

Мы сидели кругом на пляже, первые лучи солнца только-только пробивались из-за горизонта, и Яра говорила простые, но пронзительные вещи:

«Женщина может дарить другим только то, что есть внутри неё самой. Нельзя черпать из пустого колодца. Если ты постоянно отдаёшь, но не наполняешься сама — ты иссыхаешь. И тогда даже твоя любовь становится тяжёлой, душной, давящей».

Эти слова застряли во мне, как заноза. Сколько лет я пыталась наполнить других — Гордея, Карину, свекровь, выворачиваясь наизнанку? Сколько лет считала, что моя ценность определяется только тем, насколько я полезна другим? Я искала любви за заслуги, я всегда считала, что любовь нужно заслужить.

«Нельзя по-настоящему любить других, если не любишь себя, — говорила Яра. — Потому что истинная любовь идёт от наполненности, а не от жертвенности. От такой жертвенной любви сбегают — она душит, высасывает жизнь. Она требует, ждёт благодарности, превращается в манипуляцию».

Где-то глубоко внутри я всегда знала эту истину, но годами заглушала её голос. Теперь она звучала в полную силу, и я слушала.

Встаю с дивана, иду на кухню. Пустой холодильник — я ещё не успела закупиться после отъезда. Яра осталась на Бали — говорит, проведёт ещё пару тренингов, а потом собирается в Индию. Вечный странник, вечный искатель.

И вот я — одна в огромном доме, который скоро выставлю на продажу.

Хочу начать с чистого листа. Уже присмотрела небольшой таунхаус в закрытом посёлке — уютный, светлый, без этого помпезного лоска, которым так гордился Гордей. Место, которое буду создавать по своему вкусу, для себя.

Тишина давит на уши непривычной плотностью. Раньше я мечтала хоть на час остаться в тишине — без указаний свекрови, без требований Гордея, без капризов Карины.

Решительно иду к музыкальному центру. Пора проверить, работает ли он ещё — я так давно не включала музыку. Копаюсь в древних CD, нахожу любимый альбом Эдит Пиаф. Нажимаю кнопку, и комнату заполняет её хриплый, надрывный голос.

Выкручиваю громкость почти на максимум. Никого не нужно спрашивать, не помешает ли музыка. Никаких «ты не могла бы потише, я работаю» или «выключи эту пошлость, у нас приличный дом».

Из бара достаю бутылку с янтарной жидкостью — пробная партия нового коньяка с нашего завода. Рабочее название — «Возрождение». Символично.

Наливаю в бокал, принюхиваюсь — терпкий аромат с нотками дуба, ванили. Делаю глоток и тут же задыхаюсь — крепко!

Я никогда не пила ничего крепче вина.

Но это моя продукция. Мне нужно в ней разбираться. Делаю ещё глоток, медленнее, позволяя жидкости задержаться на языке. Теперь чувствую богатый букет вкусов, и финальное согревающее тепло, разливающееся по горлу.

Устраиваюсь в кресле, вытягиваю ноги. Эдит поёт «Non, je ne regrette rien» — «Нет, я ни о чем не жалею». Подпеваю — сначала тихо, потом громче. У меня неплохой голос, но я годами молчала, потому что Гордей однажды сказал:

— Милая, ты лучше слушай, чем пой.

В какой-то момент обнаруживаю, что танцую — кружусь по гостиной, взмахивая руками. Как в юности, когда мы с Ярой убегали на дискотеки из интерната. Тело помнит эту свободу, эту лёгкость, хотя ум давно забыл.

Мне не грустно. Странно, но нет.

Есть какая-то светлая печаль — как бывает осенью, когда провожаешь взглядом падающие листья. Не отчаяние, а принятие. Осознание того, что всё в этом мире циклично.

Что-то уходит, чтобы освободить место новому.

Резкий звонок в дверь врывается в музыку, нарушая мой импровизированный танец. Кто бы это мог быть? Я никого не жду. Возможно, курьер с теми книгами, которые я заказала?

Открываю дверь и замираю.

На пороге — Карина.

Моя дочь, которую я не видела... сколько? Месяца полтора? С того самого дня, когда она заявила, что «Стыдится иметь такую мать» и что «Папа всегда был прав, называя меня истеричкой».

Она влетает в дом, даже не здороваясь — ураган в дорогих джинсах и кожаной куртке. От неё пахнет сигаретами и приторным парфюмом.

— Решила навестить блудную мать, — бросает она, оглядывая меня с головы до ног. — Что, веселишься? Бухаешь в одиночестве? Вечеринка на костях отца?

Смотрю на неё внимательно. В её глазах — смесь злости и... боли? Да, несомненно, там есть обида ребёнка, чей мир внезапно рухнул. Раньше я бы бросилась оправдываться, успокаивать, утешать.

Но не теперь.

— Здравствуй, Карина. Хочешь коньяка? Новинка нашего завода.

Она фыркает:

— С каких пор ты стала пить крепкий алкоголь? Что с тобой вообще происходит? Климакс ударил в голову?

— Прекрати хамить, — я делаю музыку чуть тише, но не выключаю совсем. — Это мой дом, и я буду делать в нём то, что считаю нужным.

— Прекрати хамить, — я делаю музыку чуть тише, но не выключаю совсем. — Это мой дом, и я буду делать в нём то, что считаю нужным.

— Ах да, конечно, — она театрально взмахивает руками, — теперь ты бизнес-леди, акула капитализма! Разрушила семью, выжила отца с работы, решила пустить его по миру!

Качаю головой, отпивая ещё. Немного жжёт, но в целом приятное тепло.

— Интересно, — говорю задумчиво, — почему ты вдруг решила проведать меня? Насколько помню, последние два месяца ты не отвечала на мои звонки. Когда я приезжала к тебе, не открывала дверь. На мои сообщения реагировала в лучшем случае односложно. А теперь примчалась с такими... эмоциональными обвинениями.

Карина отводит взгляд, теребит ремешок своей дизайнерской сумки:

— Решила проверить, как ты тут. Ты всё-таки моя мать…

— Какая трогательная забота, — я ставлю бокал на столик. — И что же конкретно тебя беспокоит в моём состоянии?

— Ты изменилась, — бросает она с вызовом. — Стала... другой. Не такой, как раньше.

— И тебя это... пугает? — я внимательно смотрю ей в глаза.

Она снова фыркает, отмахиваясь:

— Ещё чего! Просто... непривычно. Ты была такой правильной, такой... предсказуемой. А теперь вдруг старая рокерша с бухлом и танцами.

Не могу сдержать смех:

— Карина, мне сорок пять, а не восемьдесят пять. И да, я меняюсь. Возвращаюсь к себе настоящей. К той женщине, которой всегда должна была быть.

Карина плюхается на диван, закидывает ногу на ногу. Точно так же сидел Гордей, когда хотел показать своё превосходство. Поза «хозяина положения».

— Ну и как? Нравится твоя новая жизнь?

— Очень, — отвечаю честно. — Я впервые за двадцать лет чувствую себя... живой.

— А о нас ты подумала? Обо мне, об отце? О том, что разрушила нашу семью? Ты ведешь себя как эгоистка!