Чтение онлайн

Больше всех я сблизилась с Надей, она всегда умела рассмешить, посмотреть под другим углом, дать простой совет. Она эндокринолог, взрывная, позитивная, хохотушка, которая умеет вытащить меня из хмурых мыслей. И поэтому ей-то я и звоню.

— Надь, давай посидим сегодня, поболтаем? Приходи ко мне..

— Я как раз ничем не занята. Ты вовремя. Через полчаса буду, — отвечает она бодро.

Через полчаса Надя входит с бутылкой вина и сыром, вся такая светлая и громкая.

Я вздыхаю и понимаю, что скрывать смысла нет. Рассказываю всё быстро, сбивчиво, пока она распаковывает: про Вадима, про операцию, про тот разговор на кухне.

— Ты справишься с вином одна? Я больше не пью. Я беременна, Надь, — вырывается из меня на пределе.

Она замирает, потом бросается ко мне, обнимает.

— Ух ты! Поздравляю.

— Пока рано поздравлять. Вадим не хочет этого ребёнка. Всё так серьёзно, я просто не знаю, что делать. И знаешь, он мне изменил.

Надины глаза распахиваются: они как блюдца, и в них видно настоящее изумление и злость.

— Чего? — произносит она. — Воронцов совсем поехал кукухой?

Я пожимаю плечами, потому что сама не знаю.

— Он тащит меня завтра к гинекологу и прямо сказал, что не хочет, чтобы малыш родился.

— Обалдеть! Карин, ну а ты что? Послала его в пешее эротическое?

— Если бы. Понятия не имею, что делать.

— Может, тебе стоит уехать? На время, — предлагает Надя, уже включив режим спасателя.

— Отпуск-то я уже отгуляла. Куда я денусь? — ответ звучит беспомощно.

— Если он будет настаивать, надо потянуть время, пока срок не перевалит за двенадцать недель. Сейчас у тебя сколько?

— Если верить тесту, пять недель.

— Да… долговато. Но ты знай, если что, у меня есть куда тебя отвезти, чтобы отсидеться. Ты только не стесняйся, хорошо? Если бы мне было неудобно, я бы не предлагала. Карин, дело серьёзное. — Надя говорит быстро и решительно.

Я смотрю на неё и чувствую, как чуть-чуть отпускает. Рядом есть человек, который готов не только слушать, но и действовать. Это уже многое.

Мне всегда хочется верить в лучшее в людях. Немного наивно, конечно. И жизнь не раз уже показывала обратное. Но разве можно совсем перестать верить? Тогда ведь всё рухнет. Я думаю, именно поэтому я и стала врачом. Чтобы давать шансы. Чтобы там, где кто-то махнул рукой, я могла попытаться изменить хоть что-то. Пусть маленькое, но важное. Шанс на лучшую жизнь, на надежду, на завтрашний день.

Вот и сейчас не могу отделаться от мыслей о том, стоит ли давать шанс Воронцову. Нет, не на то, чтобы вернуться ко мне. Это даже не обсуждается. Но он ведь может передумать насчёт ребёнка. Ну должен же. Отцовский инстинкт, совесть, чувство вины, называйте как угодно. Разве можно так легко отказаться от своей крови? Он не социопат, не маньяк, у него есть сердце. Я сама не верю, что говорю это, но всё же надеюсь.

А если всё пойдёт по худшему сценарию… На случай, если он не передумает, у меня уже есть план Б. Та самая мысль, которую подкинула Надя. Уехать. Сбежать. Бросить работу, привычный ритм, привычный город. Для меня это звучит страшно, почти как катастрофа. Но если выбора не останется, если придётся спасать жизнь ребёнка, я уйду без колебаний. Себя-то я ещё могу поставить под удар, но не его.

Вадим, ты же оправдаешь мои ожидания? Ты же не такой, каким пытаешься казаться?

Как только появляюсь в клинике, сразу замечаю Надю. Она как всегда в ярком платье, лёгкая походка, улыбка, но взгляд внимательный. Подходит ближе к стойке ресепшена, будто специально ждала.

— Ну что, Карин, ты не передумала? — тихонько спрашивает, едва слышно, чтобы никто из случайных ушей не уловил.

Я опускаю глаза, перекатываю в руках телефон.

— Надь, я долго думала… и решила, что посмотрю, как пройдёт сегодняшний вечер.

— Ты сейчас серьёзно? — её скептический взгляд буквально прожигает меня насквозь.

Я машинально перекрещиваю руки на груди, словно это может защитить. Сердце ноет неприятно, будто предупреждает: «Осторожно, впереди снова боль».

— Да, я хорошо подумала, — говорю упрямо.

— Воронцова, ты у меня умная. Но вот конкретно сейчас… — она осекается, прищуривается.

— Давай уж, говори, — выдыхаю, заранее зная ответ.

— Дура, — рубит она, даже не моргнув.

Я смущённо отвожу взгляд. Её слова звучат жёстко, но в них только забота.

— Надь, а вдруг… — начинаю несмело.

— Нельзя быть такой наивной, — качает головой. — Сколько тебе надо звоночков? Чтобы набат зазвенел прямо над ухом?

— Я всё понимаю. Но он же отец. Вдруг он увидит его на экране и передумает?

Надя театрально закатывает глаза и с сарказмом выдает:

— Ага, зарыдает крокодильими слезами, раскается и упадёт тебе в ноги: “Прости меня, глупого, Кариночка. Я всё осознал, теперь буду приходить домой ровно в шесть, уволю всех баб, запишусь на курсы для будущих отцов и стану идеальным мужем и папой.” Так, да?

Морщусь. Грубовато, конечно, но в её словах слишком много правды, чтобы спорить. Она хочет встряхнуть меня, не дать снова увязнуть в иллюзиях.

— Я могу тебе позвонить, если что?

— Звони, конечно. Хоть ночью.

Мы обнимаемся. Но, как только иду на своё рабочее место, снова чувствую пустоту внутри. Решение принято, но уверенности в нём нет совсем.

День проходит как в тумане. Действую на автомате: проверяю зрение, даю рекомендации, назначаю контрольные осмотры, записываю на операции. Пациенты что-то говорят, улыбаются, благодарят — а я чувствую себя отстранённой, как будто смотрю на себя со стороны. Постоянно посматриваю на часы, будто каждая минута растягивается до вечности.

Когда без пятнадцати шесть в дверь моего кабинета заглядывает Вадим, у меня внутри всё сжимается. Я автоматически выпрямляюсь, напрягаюсь, будто наращиваю броню, чтобы он не увидел моих сомнений.

— Нам пора. Я жду снаружи, — бросает он коротко и закрывает дверь.

Судя по его решительному виду, ничего не изменилось. Он всё такой же непреклонный. Последняя надежда — УЗИ. Может быть, ребёнок заставит его сердце дрогнуть.

Решаю не тянуть время, а поскорее выяснить всё. Накидываю плащ, беру сумку с документами, делаю глубокий вдох и выхожу к мужу.