Чтение онлайн

Хлебонасущенский понимал, что Пров Викулыч тянет время, решает для себя, не мало ли дали ему за информацию. Ведь он откровенно сказал, что Чернявый нужен ему. И, чтобы облегчить Пров Викулычу его выбор, Хлебонасущенский снова выта­щил из бумажника пухлую пачку денег и положил на стол.

— Балуете вы меня, Полиевкт Харлампиевич, — забирая ассигнации, сказал Пров Викулыч. — Ис­чез Чернявый, год как исчез. Дела какие-то имел с младшим Шадурским, царствие ему небесное, а по­том сгинул... Вас год не было, и его столько же никто не встречал. Правда, однажды богомольцев одних тут я распорядился накормить, так вот от них кое-что узнал... Но богомольцы — народ нена­дежный... — Пров Викулыч замолчал, а Хлебона­сущенский весь превратился в слух.

— Один, мы с ним по старым делам знались, сказал, будто видел Чернявого и будто тот уже на свою кличку больше не отзывается, а живет с же­ной чинно-мирно и занимается лесоторговлей.

— Где? — выдохнул Полиевкт Харлампиевич.

— В Саратове. Более ничего не знаю. Ни адре­са, ни нового имени.

— Спасибо, Пров Викулыч. Выпейте со мной?

— Отчего ж не выпить, — Пров Викулыч сде­лал знак половому, и тотчас перед ним оказалась рюмка. Хлебонасущенский наполнил ее. Они чок­нулись и выпили.

Обуховская больница. Петербург.

В женской палате Обуховской больницы совер­шался ежедневный обход. Сегодня его проводил недавно переехавший из Москвы профессор. О нем говорили во всех петербургских салонах, напере­бой приглашали для консультаций в лучшие дома, им восхищались, называли светилом и рассказы­вали такие фантастические истории о совершен­ных им исцелениях, что хоть новое Евангелие пиши.

Несмотря на огромную популярность, профес­сор был еще довольно молод, холост, любил хоро­шо одеваться, держал породистых лошадей и час­тенько выезжал в балет.

В белоснежном распахнутом халате шел он от койки к койке, читал таблички в изголовьях, гово­рил больным ласковые слова, над некоторыми скло­нялся и производил осмотр, отдавая короткие ука­зания на латыни сопровождающим его врачам.

Больные глядели на него с надеждой, свита — с нескрываемым благоговением, и это безусловно доставляло профессору удовольствие. Возле одной из коек он задержался. Его поразила надпись на табличке.

— Баронесса фон Деринг, — прочитал он вслух и с недоумением оглянулся на сопровождающих. — Баронесса?.. Почему здесь? В общей палате?

— Привезена полицией. Ночью, — выступил из свиты пожилой фельдшер в пенсне; он очень робел перед знаменитостью и оттого немного заикался. — Найдена в номере отеля в бессознательном состо­янии. Предполагается попытка отравления с-сильным ядом...

— Какой яд? — коротко спросил профессор.

— Непонятно... Произвел промывание желуд­ка. Однако привести в сознание больную пока не удалось...

Профессор склонился над Наташей. Она была без сознания, волосы разметались по подушке, ху­дое измученное лицо было покрыто испариной. Но даже и теперь она была хороша... Профессор не­вольно залюбовался ею. Он взял Наташу за руку и, достав из жилета массивные золотые часы, стал считать пульс. Потом отбросил одеяло, обнажил больную до пояса и по старинке, без стетоскопа, стал прослушивать и простукивать ее. И в простых движениях профессора даже неискушенному че­ловеку сразу виден был мастер.

— Перевести в отдельную палату, — распоря­дился он. — Неотлучно приставить сиделку. Боль­ную беру себе. — Он продолжил обход, но внезап­но остановившись, обратился к свите: — Баронесса фон Деринг?! Господа, никто не имеет чести знать?

Врачи недоуменно пожали плечами.

Прошедший год был для Наташи страшным го­дом. После того, как в Неве было найдено тело Ка­зимира Бодлевского, жизнь ее резко переменилась. Она не любила Казимира, но страшная смерть его стала для нее сильнейшим потрясением. Она даже не предполагала, как привязалась за двадцать лет к своему мнимому брату, как необходим он был ей. А в практических делах Казимир был просто незаменим. Теперь, после его смерти, перед Ната­шей закрылись двери многих домов, а в те, где еще принимали баронессу фон Деринг, невозможно было появляться одной.

Ей продолжали присылать по утрам букеты, но тон записок при букетах стал неуловимо менять­ся, становясь все более фривольным и откровен­ным. Одни назначали ей встречи в сомнительных местах, другие предлагали стать хозяйкой в приго­родном имении, третьи откровенно приглашали в содержанки.

Постепенно Наташа впала в странное душев­ное состояние. Она перестала выходить на улицу, перестала принимать у себя... Целыми днями на­пролет бесцельно бродила по своему номеру в гос­тинице Демута. Ночью не могла заснуть, продол­жая как маятник ходить туда-сюда по комнате, громко разговаривая сама с собой. В несколько ме­сяцев она страшно похудела. Обед ей приносили в номер, но почти всегда уносили нетронутым:

ку­сок хлеба, ломтик ветчины, а иной раз и вовсе ничего не съедала она за день. Кончились деньги... Она стала продавать драгоценности. Отдавала их за пустячную цену коридорным, посыльным.

Однажды ночью Наташа достала из секретно­го ящика секретера пузырек синего стекла... Это был тот самый пузырек с сонными каплями, кото­рые давала она старой Чечевинской перед тем, как похитила из шкатулки все деньги и ценные бумаги княгини. Деловито вылила весь пузырек в стакан и залпом, как пьют в России водку, выпила.

Так оказалась она в палате Обуховской боль­ницы.

Чечевины. Саратовском губерния.

Утром приехала из города Долли и привезла последние губернские новости: назначен бал у гу­бернатора, будет лотерея в пользу странноприим­ных домов, губернатор ознакомился с последней пьесой господина Соллогуба и дал добро на поста­новку...

Целый день шел проливной дождь, и Долли при­шлось остаться у Чечевинских, потому что дороги развезло и ехать в город было опасно.

Поздним вечером все собрались в гостиной. Маша и Долли разучивали дуэт, который, по сло­вам Долли, еще не слышали в петербургских гос­тиных; ее отец, Данила Шеншеев, приобрел ноты у автора, за что благодарный композитор написал ей собственноручное посвящение.

— Впрочем, за деньги, которые дал ему мой папа, можно было написать и более чувствитель­ные слова, — съязвила Долли по обыкновению.

Анна пыталась аккомпанировать, но у нее было мало практики, и она часто ошибалась. Дуэт никак не складывался. Ваня тихо сидел в уголке и, как всегда, что-то рисовал в альбом. Николай располо­жился с книгой на диване, но не читал, а с улыб­кой наблюдал за племянницей и Долли.

— Сегодня у нас ничего не выйдет, — сказала Маша и неожиданно заявила:

— Давайте устроим танцы! Мамочка! Милая! Сыграй нам что-нибудь. Ну, хоть полечку... Ваня совершенно не умеет танцевать, а скоро бал у гу­бернаторши...

Она подбежала к мужу, отобрала у него альбом:

— Нельзя же быть таким увальнем... Хочешь, чтобы я весь бал простояла в углу, как провинив­шаяся гимназистка?!

— Этого, дорогая, не случится... В прошлый раз у тебя от кавалеров отбоя не было... И военные, и статские...