Чтение онлайн

Далее докладчик рассудил, вспоминив о дискуссии «механистов» и «диалектиков», что не стоило бы полностью «истреблять» заблудших «механистов», после чего перешел было к «самому сложному фронту» — художественной литературе, но тут же спохватился:

«Вот относительно философии я не говорил о Шпеке [надо, видимо, понимать — о Шпете], о Лосеве, о Грузенберге, а между тем нужно сказать относительно Лосева. Лосев начал писать совершенно невинные вещи о [видимо, стенографистка не смогла осилить имен типа Плотина или Прокла], об Аристотеле — совершенно невиннейшие вещи. В последний раз, когда нас крыли на 16 съезде партии, что пропускали мы такие книги Лосева, тут оказалась большая наша ошибка, ошибка прежде всего та, что политредактор не прочел этой книги, только поворачивал ее [в смысле — небрежно перелистывал], а самое главное — что этот господин в эту книгу [имеется в виду „Диалектика мифа“] около ста страниц включил, которых не представлял и напечатал в Троицке [так!], бывшей Сергиевской лавре. Оказалось, что там были вещи не только идеалистические, но прямо-таки контрреволюционные, и удивляешься прямо, на что человек рассчитывал, неужели он думал, что никто ее не будет читать? Нашлись все-таки коммунисты, которые захотели отточить зубы и прочли эту книгу. Такие люди, как Лосев, сейчас, конечно, не выступают и не будут выступать: урок был здесь дан хороший по всем направлениям. Мы по нашему направлению сняли того товарища, который пропустил эту книгу, не читавши, Лосев получил хороший урок, его приятели это знают и не могут так выступать»,

— завершил Лебедев-Полянский «философскую» часть своей речи 13 и перешел-таки к художественной литературе.

Отметим попутно, что в Главлите обратили внимание на творчество Лосева отнюдь не в момент напечатания «Диалектики мифа», но много раньше. В том же архивном фонде сохранились еще «Тезисы доклада т. Лебедева-Полянского о деятельности Главлита за 1926 г.», где указываются, в частности, «проходивший в области философии» по так называемому Русскому отделу «ряд трудов, представляющих подделку под диалектический материализм (Челпанов, Лосев), по существу же насквозь идеалистических» 14. Сказано скупо, но многообещающе. Вернемся, однако, к более позднему (мы его цитировали выше) выступлению главного цензора страны, из которого следует, сколь многие ожидания и обещания исполнились. Оставим при этом без комментариев оценочные характеристики и специфический стиль подобных откровений, предназначенных для узкого круга лиц, которые «должны иметь нюх» и в то же время некую «универсальность» при условии, что последняя «строго и определенно ограничена политическими и идеологическими установками» (дефиниция из заключительного слова Лебедева-Полянского на упомянутом совещании 15). Мы коснемся только некоторых фактов и обстоятельств, затронутых в докладе и непосредственно связанных с судьбой «Диалектики мифа» и ее автора.

Прежде всего, следует уточнить место, где книга была напечатана. О загадочном «Троицке» стенограммы мы можем выяснить правду, прочитав так, как это и значится на обложке доступного нам экземпляра: Москва, издание автора, типография Иванова, г. Сергиев 16 (вариант названия — Сергиев Посад). Теперь об уроках. Как известно, Лосев был осужден и определенный период жизни провел сначала в московских тюрьмах, а затем на сталинской «перековке» Свирьлага и Белбалтлага. Получив освобождение по амнистии при завершении строительства Беломорканала (сыграли свою роль инвалидность и хлопоты Е.П. Пешковой), он взял на вооружение вполне определенное «политическое правило» (просьба не путать с жизненными принципами!), позаимствованное у Гамлета: «Не позволяй клоунам болтать больше того, что написано в пьесе» 17. Нет, Лосев не забросил философию и не перестал развивать и углублять многие из тех идей, что были сформулированы в «Диалектике мифа» и других ранних книгах, — чтобы убедиться в этом, достаточно внимательно читать хотя бы его «Историю античной эстетики». Но больше он никогда не позволял себе высказываться с тою последней точностью и обнаженной прямотой, что явлены на страницах фатальной книги 1930 года. Это факт, что с тех пор Лосеву постоянно приходилось укрывать свои самые сокровенные мысли под ширмой интересов классической филологии или истории эстетики, а то и прибегать к эзопову языку, по внешности, случалось, приближенному к «новоязу» диаматчиков.

Эзоп, иносказания, басни… Есть странность, вернее, некая закономерная странность в том, что на прочтении «Диалектики мифа» с линией жизни Лосева пересеклась судьба именно баснописца, и ему тоже был «дан урок». Баснописца звали Сергей Александрович Басов-Верхоянцев (1869–1952), служил он политредактором в Русском отделе Главлита. Ему-то и предписывалось «по штату» первому встать на пути в свет «Диалектики мифа». Он этого не сделал, хотя и не преминул отметить, что автор данного «философского трактата» явственно подозрителен как «чуждый марксизму (идеалист)». Но тот же Басов-Верхоянцев и составил резолюцию, которая, как мы знаем, столь мобилизовала остроумие бдительного В. Киршона:

«Разве только в интересах собирания и сбережения оттенков философской мысли м.б. и можно было бы напечатать эту работу, столь не материалистически и не диалектически построенную».

Баснописца-политредактора поддержало начальство в лице заместителя заведующего отделом: «печатать 500 экз. М. Гришин 7/IX-29 г.» 18. Именно М. Гришина уволили и об этом «уроке» оповестили «по своему направлению» на упомянутом совещании, а Басова-Верхоянцева допустили к работе спустя полгода — то ли учли почтенный возраст и заслуги старого партийца, то ли посчитали, что немудрящая рифма «оттенки — к стенке» способна воодушевлять и без прочих «оргвыводов».

Многие подобные (ранее абсолютно не доступные) подробности теперь можно извлечь из многотомного следственного «Дела № 100256 по обвинению Лосева Алексея Федоровича и др.», которое хранится в Центральном архиве ФСБ РФ. История изучения и многочисленные материалы этого важнейшего документа изложены в книге А.А. Тахо-Годи «Лосев» и ряде ее публикаций в периодических изданиях 19; на данные исследования мы и будем опираться ниже при цитировании выдержек из «Дела».

В докладе Лебедева-Полянского, как мы помним, фигурируют «около ста страниц», пронесенных в «Диалектику мифа» мимо бдительного ока Главлита. Этими «вставками» займемся теперь подробнее, ибо они были призваны сыграть особую роль. Как видно из «Дела» (точнее, из «Постановления ОГПУ» в нем), именно внесение в прошедшую через цензуру рукопись ряда добавлений «контрреволюционного содержания» послужило непосредственной причиной ареста Лосева (отметим, что в ходе дальнейшего следствия этот повод был напрочь забыт, и философу вменялось в вину уже идейное руководство некоей «монархической организацией церковников»). Не случайно рассмотрению этих добавлений посвящена львиная доля специальной справки о «Диалектике мифа». Она подписана начальником IV Отделения ИНФО ОГПУ Соловьевым 18 апреля 1930 года. Справка сообщает ряд сведений, которыми теперь можно воспользоваться. В частности, мы узнаём тут, что первоначально объем книги составлял 153 страницы. Если учесть, что в известном нам экземпляре «Диалектики мифа» насчитывается 268 страниц, то указанная в докладе Лебедева-Полянского приблизительная оценка объема «вставок» может быть признана верной. Далее, в справке сообщается 20, что автор «без согласования с Главлитом внес ряд принципиальных исправлений и дополнений (на с. 7, 8, 11, 17, 18, 19, 22, 70, 71, 74, 75, 77, 78, 84, 87, 90, 92 и 95)» и ввел заново, как указывается, страницы 98 — 134 и 241–263. Что ж, и эти скрупулезные подсчеты также верны. Их можно напрямую проверить, поскольку первоначальная рукопись «Диалектики мифа», которая «прошла» Главлит и которую как раз и сравнивал названный Соловьев или его помощники с окончательным текстом книги, рукопись эта недавно была возвращена из Центрального архива ФСБ РФ в архив А.Ф. Лосева и потому доступна для исследования. Но это еще не все. Точно теперь зная, какие и где имеются лосевские исправления и вставки, мы можем обратиться и к тем пометкам «цензора», которые обнаруживались нами в экземпляре «Диалектики мифа», хранимом в Российской Государственной библиотеке. И что же? Несложная операция сопоставления показывает, что жирный карандаш давнего читателя этой книги действительно безошибочно выделил все крупные вставки; не помечались только незначительные исправления в одно-два слова. Следовательно, наше условное имя «цензор» нужно теперь рассматривать как весьма близкое к действительности — с таким знанием дела могли читать или в Главлите или в ОГПУ, больше негде 21.

Что же можно сказать о содержании и характере тех изменений, что рискнул внести Лосев в свою книгу? Многое позволяет прояснить непосредственный анализ рукописного (вернее, машинописного с рукописными фрагментами) оригинала «Диалектики мифа», возвращенного с Лубянки.

Устройство этого текста многослойно. Первый слой или слой «пра-текста» образует машинопись с первоначальной нумерацией страниц 1 — 152, которые составляют главы I–VIII и X–XIII (вспомним, что справка Соловьева указывала объем «подцензурной» книги в 153 страницы 22). То, что это — действительно исходный вариант книги, подтверждается и следующими соображениями. Из следственных материалов известно, что первую редакцию «Диалектики мифа» Лосев завершил еще в 1927 году, и это указание хорошо соответствует всем (пусть и немногочисленным, но именно всем) хронологическим отсылкам в выделенном машинописном массиве: именно на этих страницах мы встречаем пример о нехристианской привычке носить одежды «по последней моде 1925–1928 гг.» (п. 4 главы VIII) или пример прогноза, «каково небо будет 1 января 1928 г. в 12 час. ночи в Москве» 23 (п. 2 главы XI), или прямую фиксацию времени написания определенной части текста («Эти строки писались во время Крымского землетрясения летом 1927 г.»; отметим, что землетрясения в Крыму пришлись на 26 июня и 12 сентября 1927 года) в примечании в конце п. 6 главы XI. Итак, вполне выделяется как раз та версия «Диалектики мифа», которая изначально должна была официально «проходить инстанции». Чтобы судить о содержании и, в частности, о степени ее, этой версии, лояльности и нейтральности по отношению к официальной же идеологии, мы проверим, много ли данной части текста соответствует тех громких, ударных, погромных и т. п. цитат, что отобрали чуткие (согласно дефиниции о «нюхе») референты Кагановича для озвучивания с трибуны XVI съезда. Результат таков: из восьми пассажей «Организационного отчета» сюда входят как минимум пять, да и еще о двух, вполне «контрреволюционных» по содержанию пассажах с известной долей уверенности можно сказать то же самое 24. Сделанное (текстологическое по своей внешности) наблюдение дает очень важный вывод о содержательности поступка и о подлинных мотивах, которыми руководствовался автор «Диалектики мифа». Нет, он не подпихивал шпильки в подушку, не протаскивал «непроходные» строчки и страницы исподтишка — он выступал с открытым забралом, идя на бой. Он писал эту удивительную книгу, конечно, не в надежде на то, что «никто ее не будет читать» (вспомним абсурдное предположение Лебедева-Полянского), он надеялся и на прочтение и на понимание. Отсюда и характер написанного: все главное содержалось уже в «пра-тексте», а последующие вставки и дополнения лишь развивали мысли и доводили их до большего совершенства, лишь способствовали достижению единственной цели настоящего творца — самовыражению. О том и писал Лосев в одном из своих писем (из лагеря в лагерь):

«Я задыхался от невозможности выразиться и высказаться. Этим и объясняются контрабандные вставки в мои сочинения после цензуры, и в том числе (и в особенности) в „Диалектику мифа“. Я знал, что это опасно, но желание выразить себя, свою расцветающую индивидуальность для философа и писателя превозмогает всякие соображения об опасности» 25.

Второй слой в повествовательной ткани «Диалектики мифа» составил фрагмент неизвестного нам произведения — это машинописный блок с первоначальной нумерацией страниц 1 — 46. Первая часть этого блока 26 (страницы 1 — 37), трактующая о соотношении мифа и догмата, стала основой главы X книги, а вторая часть (страницы 38–46) с примерами синтеза антиномий в «абсолютной диалектике» образовала заключительную XIV главу. Так вперемешку первые два слоя текста образовали единую машинописную основу уже для третьего слоя — последующих рукописных исправлений и вставок, сделанных рукою Лосева.

Этот слой рукописного массива сконцентрирован в главах VII–XIV, он весьма значителен по объему (суммарно его можно оценить примерно в 450 строк) и содержит много важнейших добавлений. Здесь, прежде всего, много обращений к работам различных авторов. Перечислим только темы: Василий Розанов о «половых делах»; Леонид Андреев и св. Марк Подвижник о бесах; св. преподобный Иоанн Лествичник о странничестве; Николай Тарабукин о типах живописного пространства; стихотворение (и какое!) Зинаиды Гиппиус; определение чуда у епископа Феофана Кронштадтского; преподобный Венедикт Нурсийский о световом луче; дьявольщина в современной поэзии. Эта основная часть добавлений явственно свидетельствует как раз о том, что автор теперь озаботился укреплением аргументации своей теоретической части (того, что расположилось в первых двух слоях), для чего и были привлечены авторитеты из различных областей мифологии, как «абсолютной» — используем авторские термины из «Диалектики мифа», — так и «относительной» мифологии. Среди рукописных вставок имеется ряд небольших, но весьма колоритных выражений и формулировок (вполне подошли бы в коллекцию Соловьева — Кагановича) по общественно-политическим и вероисповедальным мотивам: толкования Апокалипсиса; телесность души; различения по национальному и половому признакам; подвижническая практика слез; примеры большевистских мифов; значение колокольного звона; историзм «Пролога»; специфика пролетарского искусства; либерально-буржуазная мифология атеизма. — Тут следует извиниться перед читателем и объяснить, для чего понадобилось прибегать к столь сухой номенклатуре. Мы специально достаточно подробно и тщательно перечислили основные темы, затронутые в машинописных и рукописных вставках, поскольку именно они выводят нас на некоторые возможности судить о содержании загадочного «Дополнения к „Диалектике мифа“».

Здесь необходимо отступление для некоторых разъяснений. Долгое время о существовании этого «Дополнения» было известно из одного-единственного и весьма неподходящего для философии источника — из публицистической статьи М. Горького «О борьбе с природой». Она была опубликована 12 декабря 1931 года одновременно в двух центральных газетах «Правда» и «Известия». Рассуждая о задаче покорения природы — актуальной задаче пролетариата, — классик социалистического реализма позволил себе небольшое отступление к некоторым реалиям «сего дня» и привел несколько выдержек из «рукописной копии нелегальной брошюры профессора философии Лосева». Эта «брошюра», заметим, называлась несколько странно: «Дополнение к диалектике мира» (мира, а не мифа). Впрочем, еще более странно или, может быть, символично или, точнее, мифологично само событие этой публикации. Получился некоторого рода исторический повтор: как Каганович с трибуны партийного съезда растиражировал выдержки из конфискованной «Диалектики мифа», так и Горький старательно довел до многомиллионной аудитории отдельные цитаты (или «цитаты») из «Дополнения» — из канувшего в Лету, казалось бы, документа эпохи «великого перелома». Оказалось, не канул. После изучения следственного «Дела» и некоторых недавних архивных находок вырисовывается следующая, довольно прихотливая картина 27. Первоначальный вариант «Диалектики мифа», завершенный, как мы уже знаем, в 1927 году, автор в дальнейшем включил в расширенную работу под названием «Диалектика мифа и сказки». Далее, осенью 1929 года именно к этой расширенной «Диалектике» было написано «Дополнение», которое не было разрешено Главлитом к печати. Тогда Лосев разделил «Диалектику» на две книги, «Диалектику мифа» и «Вещь и имя», каковые были разрешены к печати. Вторая из них выйти не успела, «Диалектика мифа» печатный станок увидела. При разбивке надвое и подготовке книги к выходу в нее было добавлено (как следует из показаний В.М. Лосевой в следственном «Деле») 20–30 страниц 28 «Дополнения». После ареста «Дополнение» было конфисковано и послужило предметом специального «реферата», который выполнила сотрудница ОГПУ Герасимова. Текст его не только оказался приобщен к «Делу», но и размножен в нескольких экземплярах для рассылки в адреса различных высокопоставленных лиц. Одним из читателей «реферата» Герасимовой, как недавно выяснилось, стал Емельян Ярославский 29, «рефератом» же воспользовался, судя по всему, и Максим Горький. А само «Дополнение» с тех пор исчезло, в архиве ФСБ РФ отыскалась только пустая обложка с названием (вот и еще одна вариация в нашей истории) «Добавления к книге А.Ф. Лосева „Диалектика мифа и сказки“». Вот так и рассеялись эти «Дополнения-Добавления» по белу свету: что-то осталось в архиве автора (некие еще подлежащие изучению и полной публикации фрагменты), что-то искаженно трансформировалось в тенденциозном «реферате» Герасимовой и еще раз исказилось в подаче М. Горьким, что-то сохранилось в виде вставок в «Диалектику мифа». Сказанным приходится ограничиваться. Конечно, проблема «Дополнения» требует самостоятельного изложения и нуждается в дальнейших кропотливых исследованиях.

Выделенные в результате нашего анализа три текстовые слоя «Диалектики мифа» совокупно составляют весь объем той машинописи-рукописи, что вернулась с Лубянки в архив Лосева. Именно этот текст следует считать тем, что называется «наборной рукописью» — тому подтверждением на каждой странице служат характерные следы пальцев, испачканных типографской краской. Однако между данным текстом и окончательным печатным экземпляром имеется ряд расхождений, каковые естественно понимать как корректурные авторские правки. Это — четвертый, теперь уже завершающий слой «Диалектики мифа». Правка случилась небольшой (общий объем составляет около 15 строк), а ее содержательная направленность вполне следует духу «Дополнений». Здесь не вводится новых примеров и образов, но только оттачивается стилистика дополнений третьего слоя — ведется речь о квартирах, которые страшны без света лампад; о еврейской микве и обрезании; о женской психологии; еще о «половых дел мастере» В.В. Розанове. На последнем наблюдении мы и завершим наш (скорее все-таки предварительный) разбор многотрудной истории создания текста «Диалектики мифа» 30.