Реализаты
Шрифт:
– Это хорошо, что тебе стало легче, - малыш удовлетворённо сложил на коленках ручки и повернулся к Бенжи: - Расскажи мне, каково это для машины - любить человека?
– Что?
– не понял Бенжи.
– Ой...
– замер мальчик, сконфуженно уставившись на андроида.
– Ты можешь не хотеть говорить, но не можешь спрятать мысли, я должен был тебя предупредить.
Бенжи посмотрел на Аю, потом - на стоящих за ней созданий.
– Знаешь, Ая, - сказал он, - на этот раз ты выбрала очень забавный способ услышать от меня о любви.
Ая открыла было рот, но Данек положил маленькую ладошку на перчатку её скафандра:
– Это не она, это мы. Посмотри на это с другой стороны: все мы здесь сейчас для того, чтобы говорить друг другу правду. И одна правда ничуть не хуже другой. Ая может делать что угодно с тем, что ты скажешь, но я хочу, чтобы ты говорил не столько для неё, сколько для нас.
– Иногда мне кажется, что самый лёгкий способ свести машину с ума - это оставить её наедине с человеком, - умей Бенжи вздыхать, он бы вздохнул.
– А ещё лучше - с человечеством. И спасает нас, машин, только отсутствие всего этого барахла, обеспечивающего эмоциями. Я думаю, - продолжал он, - что любовь машины отличается от любви человека тем, что в случае с машиной это всегда волевой акт, а в случае с человеком - зачастую просто истерическая реакция. Истерическая реакция - это всегда плохо, волевой акт - всегда хорошо.
– Мда, - улыбнулась Ая одной стороной губ, поворачивая одетую в перчатку руку - ту, на которой лежала ладошка Данека, - так, чтобы детская ручка оказалась сверху, и бережно накрыла её второй рукой.
– Может, это и политически неграмотно, но, по-моему, пора отсюда бежать, пока санитары не приехали.
– Это Луна, какие санитары, - в тон ей заметил Бенжи.
– Да и там, снаружи, всё ещё топчется основная человеческая делегация. Я думаю, бежать не только политически неграмотно, но и непедагогично.
Он встал на ноги, и тесное кольцо чужой команды шатнулось назад.
Чужак, стоящий к нему ближе всего, протянул руку и раскрыл кулак, показывая лежащий на ладони предмет - маленькую копию похожего на белую птицу корабля.
– Бери, - сказал Данек.
Он поднялся вслед за Бенжи и повернулся к Ае:
– Знаешь, какой была моя вторая мысль? Как столько звёзд уместилось на небе...
– А первая?
– простодушно поинтересовался Бенжи, принимая подарок.
Мальчик посмотрел на Аю, и та в ответ вздохнула, закрыла шлем и сказала уже внутри скафандра, по радиосвязи:
– А первая была о том, что устраивать из любви балаган тоже политически неграмотно. И аморально.
Когда сквозь белую стену обратно наружу проступил сначала один, а затем - крепко держа первого за руку - и второй скафандр, никто уже не столбенел и глаза не таращил, - даже близнецы обрели потерянный было дар речи.
– Это возмутительно!
– выпалил один из них.
– Чёрт бы побрал и вас, и вашу самодеятельность!
– Хотите сорвать контакт?
– Он прав. Случись что-нибудь экстраординарное, и эта братва из Глобал Ньюс, - кивнул второй на разгружающихся из 'Кондора' телевизионщиков, - перевернёт всё так, что вы будете акулой, засунувшей пасть в клетку с аквалангистами, кто бы этими аквалангистами ни оказался.
– Боитесь засунуть палец туда, куда хотите засунуть руку?
– сказала Ая, отпуская Бенжи и оборачиваясь на происходящую у 'Кондора' суматоху.
– Бросьте. Эта братва из Глобал Ньюс ещё устанет от освещения личной жизни реализатов. Да и что она собирается снимать? Входа на этот галиён всё равно нет.
33. 2330 год. Мэтт.
Мэтту в очередной раз было тоскливо и ужасно одиноко.
Земля больше не восхищала его. Масштабные декорации, которыми она его когда-то встретила, больше не восполняли ту пустоту, которая выгорела этим летом где-то у него глубоко внутри.
Его личные смыслы - взлелеянные на Альфе чудесной сестрой и привезённые оттуда - здесь, на многолюдной Земле, благополучно рухнули, а место под общественные в его душе попросту не было выделено.
Ещё случались светлые дни: когда голубое небо или кучевые облака приносили ему радость, но радость эта была недолгой, а сами моменты - всё реже и реже. Всё чаще и чаще он очень хотел обратно домой - туда, где по берегам Низины большими зелёными гусеницами ползали живые дома, где Земля была не густонаселённой и шумной, а далёкой и круглой, и где на чёрном небе и днём, и ночью были видны звёзды.
Сказать, что он скучал по чудесам, - это не сказать ничего. Нет, он, конечно, скучал: и по дому, и по забегавшим по утрам за сладкой кашей лемурам, и по сотканным из тумана чудовищам, но угнетало его вовсе это: он просто хотел быть реализатом. Сам. Хотел и не мог.
Третий день Глобал Ньюс практически в режиме нон-стоп гнали и гнали с Луны одни и те же картинки: титановый карьер Карлини, белый корабль и маленького голубоглазого мальчика в окружении хмурых военных.
Мэтта, выросшего среди реализатов, не впечатляли ни масштабы происходящего, ни чужаки в целом, ни их юный делегат, способный проходить сквозь стены и говорить на основных земных языках, как на родном, в частности.
Двумя днями ранее, вечером, когда родители устроились в гостиной перед головизором, наблюдая за находящейся на Луне сестрой, он внезапно остро и бесповоротно понял, что в эти дни лишился чего-то очень и очень важного.
Ая, не сводящая завороженных глаз с того, как Бенжи играет с чужим белокурым ребёнком, вызвала у него целую гамму противоречивых эмоций: предательство, которое он усмотрел во влюблённом взгляде сестры, грянуло для него настоящим откровением, он понял, что это ревность, что сам он одинок и что детство его закончилось.
А на следующее утро снова пошёл дождь.
Было позднее утро субботы. К этому времени дождь за окном уже второй день тарахтел и тарахтел по мокрым, раскисшим крышам.
Воздух был таким влажным, что Прага казалась Мэтту каким-то древним, затонувшим городом, а сам он себе - тоскливой заблудившейся рыбой.
Мокрый дрозд сидел, нахохлившись, на улице, на фонарном столбе и ни в какую не хотел возвращаться в дом. Мысли, бродившие в его маленькой чёрной голове, в отсутствие Лукаша были полны смутных лесных голосов и серых неясных теней.
Когда за чугунной оградой, вдалеке, опустился бело-голубой правительственный флаер, и сквозь дождь показались четыре размытых силуэта, Мэтт скорее угадал, чем узнал среди них и Бенжи, и сестру, и мальчика, - и сердце его упало.