Реализаты
Шрифт:
– Правда.
– А правда, что людей на Земле так много, что если они будут летать к нам в гости по очереди, то каждый сможет побывать здесь только раз в сто тысяч лет?!
– Кто это сказал тебе такую глупость?
– искренне удивился Бенжи и посмотрел на Аю.
– Люди там столько не живут.
Ая одной рукой обняла андроида, а второй осторожно провела по его разбитому лицу, и пластик с металлом, послушные, как сырая глина, склеились и выровнялись под её тонкими пальцами.
– А что?
– пожала плечами она.
– Это он сам.
– Я отвезу их в Рузыне, - отвечая объятием на объятие, сказал Бенжи.
– Мне жаль.
– Не надо ни о чём жалеть. Прага - хороший город. Им будет там хорошо. Правда, Мэтт?
– Правда, - поспешно согласился мальчик.
– Нам будет там хорошо.
Трагедии, к которой с самого получения вызова готовился Бенжи, так и не произошло, - то ли потому, что никакой трагедии и не было, то ли потому, что мир реализатов подразумевал совсем другие печали, и Бенжи плавал в них дурак дураком не хуже, чем в человеческих симпатиях и предпочтениях.
Вещи были собраны, цели ясны, задачи поставлены, а люди уравновешены и спокойны. По крайней мере, со стороны всё выглядело именно так.
Мэтт убежал собираться, оставив Аю и Бенжи вдвоём. Они сидели на траве тут же, у шлюза, оперевшись спинами о его толстую прозрачную крышку.
Два этаких ангела, охраняющих герметически запечатанный вход в рай.
– Ты знаешь, иногда мне кажется, что они меня попросту не доделали.
Бенжи махнул рукой куда-то себе за спину, туда, где с наружной стороны Альфы большой металлической бородавкой висел так до сих пор и не выкупленный челнок, и в интонации его скользнула несвойственная машине усталость.
– Мне кажется, что где-то глубоко во мне изначально заложена какая-то дурацкая несовместимость моего программного обеспечения и окружающего меня мироздания.
– Не говори глупостей, Бенжи. У окружающего тебя мироздания идеальная совместимость абсолютно со всем на свете. И ты никогда не будешь исключением, как бы тебе этого ни хотелось.
– Да не хочу я быть исключением, - отмахнулся андроид.
– Проблема в другом. Проблема в том, что время от времени я вообще не хочу быть. Стартовать из фонового режима не хочу. И, что самое страшное, самого фонового режима тоже не хочу. Мне кажется это неправильным. Я думаю, что это какая-то системная ошибка.
– Конечно, ошибка, - согласилась Ая.
– Только она твоя, а не тех, кто тебя делал. Ошибка - думать, будто бы от того, что тебя не станет, в этом мире что-нибудь изменится в лучшую сторону.
Бенжи поднял голову и молча посмотрел на неё.
– Не надо, Бенжи. Никто не виноват в том, что мир такой, какой он есть.
– Я не виню никого, - он протянул руку и накрыл своей узкопалой серебристой ладонью лежащую рядом Аину ладонь.
– Просто в последнее время мне стало странно наблюдать за собой: ты имеешь для меня слишком большое значение, и я не уверен, что это правильно.
– Трудно удивить того, кто всё знает заранее, - горько усмехнулась Ая.
– Я знаю больше: я знаю также и то, что ты не уверен и в обратном.
Да, кивнул андроид, не уверен.
– Хочешь совет?
Хочу, кивнул он.
– Я думаю, что такая раскладка - что правильно и что неправильно - имеет значение только в контексте целеполагания. Допустим, тебе надо добраться из Парижа в Штутгарт. Если ты вылетел и взял на восток, ты приближаешься к цели, и, значит, поступил правильно. Если в другую сторону...
– А... я понял, - кивнул Бенжи.
– Если сперва sudo rm-rf, а затем дефрагментация - это не совсем правильно. Хотя...
Он вдруг взял сидящую рядом Аю за плечи, бережно развернул её к себе лицом и чисто по-человечески поцеловал, прошептав в оказавшееся рядом маленькое девичье ушко:
– Хотя в обратном порядке, по-моему, тоже неправильно.
– Бенжи!
– ахнула Ая.
– Я знал, что тебе понравится.
24. 2330 год. Земля.
В августе месяце Мэтт впервые в жизни заболел.
К этому времени прошло ровно две недели с тех пор, как Бенжи оставил их четверых в пражском Рузыне.
За эти две недели Мэтт уже успел освоиться на Земле. Он успел привыкнуть к тому, что дома и их обитатели выглядят вовсе не так, как ему представлялось. Он успел привыкнуть к небоскрёбам, к людям, к ветру, к пьянящему запаху цветов в Прокопской долине, к небу - то синему, то оранжевому, в котором постоянно текут неиссякающие реки аэрокаров, и к гуляющим по небу облакам.
Взрослые - и Лукаш, и родители Мэтта - всё это время почти не бывали дома, постоянно куда-то ездили: то встречи, то переговоры, то семинары, то съезды, то конференции, а в те редкие дни, когда они бывали дома, дом был полон чужих незнакомых людей.
Мэтт время от времени болтался около них маленькой бесполезной игрушкой, - его не касались ни международное право, ни политика, ни идеология. Все его 'дипломатические' функции сводились к тому, чтобы быть на виду у других и смотреть самому.
В то утро птицы заливались, как безумные: напротив окна, на тонкой тополиной ветке, в ярких красках августовского рассвета голосили молодые воробьи, - то ли есть просили, то ли нежности им не хватало.
Мэтт открыл глаза и тут же снова зажмурился: солнце, затопившее его маленькую спальню, было таким ярким, что больно было смотреть.
Минут пять он так и лежал - с восторгом слушая разноголосый птичий щебет и шум большого города, - до тех пор, пока не вспомнил о том, что вечером их семье предстоял очередной приём.
Все эти приёмы - дневные, вечерние, с рассадкой и без рассадки, с возможностью завязывания контактов или без оной, торжественные и не очень, укрепляющие и расширяющие связи, оказывающие влияние на местные власти - за прошедшие две недели успели надоесть ему почти до зелёной тоски.
По большому счёту ему не было никакого дела до свалившихся на него общепринятых правил и протокольных формальностей, - это была чужая, совсем не интересная жизнь. Он её не хотел. Он хотел совершенно другого, - встречать рассветы, слушать ветра и смотреть на звёзды.