Ребята из дивизии «Таран»
Шрифт:
По щитам звонко били пули и осколки, то и дело ударялись комья мерзлой земли, вывернутые разрывами. Но артиллеристы продолжали вести огонь прямой наводкой по фашистским танкам.
У панорамы первого орудия упал на станину наводчик. Осколок снаряда исковеркал его каску. Убитого оттащили, и к прицелу стал командир орудия сержант Маланин. К тому времени он уже был ранен в грудь, но, пересиливая боль, продолжал бить но танкам прямой наводкой. Вот один танк дернулся и замер... Еще одно попадание – и снесена башня... У другого лопнула и разметалась по снегу гусеница...
Поблизости опять разорвался вражеский снаряд. Ничком упал заряжающий. Осколок сорвал кожу с виска Маланина. Сержант вытер кровь, заливавшую глаз, и снова приник к панораме, крича:
– Снаряд! Подносчик, давай снаряд!
Пока батарея отбивала атаку немецких танков, ударная группа двух батальонов ворвалась с севера в Солнечногорск и разгромила заранее засеченные зенитные батареи, облегчив тем самым действия нашей авиации.
На следующий день артиллерийский истребительный дивизион отразил натиск фашистских танков и мотопехоты. А второго декабря группа разведчиков вместе со взводом танков смелым рейдом захватила четыре населенных пункта. В их руках оказались три фашистских танка, тридцать пять автомашин с боеприпасами, двадцать пять мотоциклов, много оружия...
Вот как на деле выглядело то самое «соприкосновение с противником», о котором записал в дневнике Леня.
Конечно, к разведке боем допускались лишь самые опытные из числа бойцов и командиров Коммунистической дивизии. В разведывательные группы отбирались те, кому уже довелось повоевать с японскими интервентами, с белофиннами, или по крайней мере прошедшие срок службы в армии.
Но молодые пулеметчики, бывшие студенты, тоже рвались в бой. Как же так: идет битва за Москву, а их, москвичей-добровольцев, не допускают участвовать в ней? Почему преимущество за теми, кто уже имеет военный опыт? Разве этот опыт приобретается не в бою?
И однажды, почувствовав себя совсем обделенными, Леня, Борис, Женя, Сережа и их товарищи пришли к политруку роты – старому коммунисту Петрухину.
– Думаете, одни в бой рветесь? Вся дивизия стремится на передовую! – строго сказал им Петрухин. – Но раз нас держат на этом рубеже, значит, так нужно. Пора привыкать к дисциплине и перестать мальчишествовать... – И мягко, по-отечески добавил: – Как вас таких сразу в бой бросить? Пропадете ведь без толку!
– Как это без толку? – вскинулся Женька.
– Представь себе! Вы бы лучше вот о чем подумали: обстановка тяжелейшая, бои смертные на подступах к столице, каждый штык на счету, а нас – добровольческую дивизию – все-таки до поры тут выдерживают... Еще стрельбы, еще учения... в такое-то время! Стремятся получше подготовить вас к боям... О чем это говорит? О заботе. Цены такой заботе нет! И еще – не только о сегодняшнем дне там думают. Значит, есть твердая уверенность в том, что под Москвой фашистам от ворот поворот дадут. Подумайте-ка над всем этим и вы...
И опять потянулись будничные дни, туго, как обойма патронами, заполненные черновой работой. Поздно вечером третьего декабря Леня отметил в дневнике:
«Ночью – минус тридцать три, днем – минус двадцать шесть. Вовсю разыгралась русская зима. Теперь фашистам туго придется. Природа словно подыгрывает нам: так рано начались морозы...»
И, не удержавшись, приписал:
«Встретил Наташу и Машу. Они пришли стрелять в наши края. Вот я обрадовался, а то за три дня соскучился, признаться...»
Днем пулеметчики слышали гром боев, проходивших впереди. По ночам на горизонте полыхали зарева сражений. Мимо расположения дивизии безостановочно двигались вереницы войск, шла боевая техника.
Десятого декабря по полку разнеслась радостная весть: фашистские войска разгромлены под стенами столицы.
– Как будто гора с плеч! – ликовал Борис. – Теперь и жить, и воевать будет легче, раз Москва в безопасности!
– Ох, штатские вы люди! Когда же военная косточка все-таки даст себя знать? – воскликнул Женька. – «В безопасности! » – так бухгалтер-пенсионер рассуждать может. А ты – боец, военный человек и должен представлять, какой ценой победа эта оплачена, сколько наших на том рубеже последнем полегло. Ты понимать обязан, что неспроста столько дивизий фашистских под Москвой сломили. Я от души восхищаюсь нашим контрнаступлением, нашим ударом по группировке «Центр», чтоб ей в аду центральное место нашлось. Понял?
– Понял, – миролюбиво отозвался Борис. – Вот только жаль, без нас на сей раз обошлись...
– Ничего. Нам же разъяснил Петрухин, что к чему. И наши «максимы» дадут еще веером по врагу, недалек час!
– Молодец! Налицо явный рост сознательности, – шутливо похвалил Женьку Леня.
– Ну спасибо. Это параллельно с ростом результатов в стрельбе, – возгордился Женька.
Вечером к пулеметчикам забежали Наташа и Маша. Смеющиеся. Радостные.
– Я сразу папе с мамой написала, – доложила Маша. – Может, кто из братьев уже откликнулся... А то писем от них долго не было.
– Мальчики, давайте устроим вечер воспоминаний, – предложила Наташа. – Пусть каждый расскажет что-то интересное из своей мирной жизни...
Вечер воспоминаний открыл Борис. Он очень смешно изобразил, как играл со своим младшим братишкой Мишей, как тот во всем пытался обязательно подражать ему.
Сережа описал свой класс в школе, товарищей, и как-то так в его рассказе получалось, что самое интересное происходило с кем-нибудь из них, а не с ним...
В этот вечер, к удивлению всех, знавших об авиационном пристрастии Наташи, выяснилось, что и Маша болеет летным делом.
– ...Ой, как увижу в небе самолет, так у меня в груди замирает все, – чуть нараспев говорила Маша, глаза ее при этом округлялись, и лицо принимало какое-то испуганно-восторженное выражение. – Кажется, ничего на свете не пожалела бы, только бы самой испытать такой полет, самой повести машину. Ночей не спала – переживала из-за этой мечты своей. Боялась матери сказать. Братья у меня с техникой дело имели, папа – тоже рабочий человек. За них я не сомневалась. А мама всю жизнь над нами тряслась, как наседка, выводок свой пестовала и, конечно, могла воспротивиться...
Так оно поначалу и вышло. Сказала маме, а она в панику: «Что это ты надумала? Разве девичье дело – самолеты в небе водить? Страсть-то какая! Ну, мужчины – сильные, храбрые, выученные для этого дела... Им положено летать. А ты, пигалица малая, еще убьешься...» – Маша улыбнулась своим воспоминаниям. – А я в ответ: «Буду готовиться. Вот кончу школу рабочей молодежи и непременно в летную буду поступать. Ты же знаешь, мама, слово у меня твердое! Если надумаю, так и сделаю».
Так надо же было беде случиться! Через несколько дней и по радио, и в газетах сообщение: погибли в испытательном полете Серов и Осипенко. Я переживаю, реву, а тут мама ко мне подступает с газетой в руках. «Видишь, – говорит, – уж какие были летчики, мастера, надо думать, а погибли молодыми, на свете не успели пожить. Смотри, дочка, не случилось бы и с тобой такого! Не ходила бы ты в эти самые летчики. Мало ли на свете другого хорошего дела?»