Чтение онлайн

— То есть Илиш знал точно, что рецепт Лелюхиным украден. Что же он все это время молчал?

— Сперва его просил молчать тот аптекарь. Он не хотел сделаться посмешищем для всей Риги. А почему он молчал потом — я не знаю. И дедушка не знает. Наверно, была причина. Дедушка считает — это как-то связано со взяткой, которую Лелюхин кому-то дал, чтобы бальзам Кунце предложили покойной императрице. Может быть, это даже сделал сам бедный Илиш… а теперь, если бы господин Голицын стал разбираться в этой старой истории, Илиш бы от страха рассказал все, что знает про Лелюхина. Вот Лелюхин и убил его…

— Но это ведь сын того Лелюхина! Как можно обвинять его во взятках, которые давал его покойный отец? — возмутился Маликульмульк.

— Я не знаю! Это, наверно, связано с разрешением продавать бальзам. Если бы стало известно, что Лелюхины украли рецепт, им бы запретили делать и продавать свой бальзам!

— И вы говорили о таких вещах с дедушкой?

— Да… Это же лучше любой трагедии… Дедушка любит истории, в которых есть загадка, я тоже их люблю, что тут плохого? — И Софи, распахнув большие карие глаза, посмотрела на Маликульмулька жалобно-жалобно. — Он часто зовет меня в гости, чтобы поговорить о странных историях. Я ему даже читаю вслух из журналов, особливо про привидения. Вы верите, что неуспокоенная душа может по ночам блуждать и предупреждать о несчастьях? Я в это верю, герр Крылов, а дедушка все ищет разумного объяснения, даже иногда находит. Однажды он где-то вычитал про фантскоп Робертсона и выписал этот прибор нарочно для того, чтобы объяснить мне, откуда берутся призраки и фантомы. Когда он в темной комнате показал нам покойную французскую королеву, я чуть с ума не сошла от страха!

Маликульмульк слушал и кивал. Софи рассказывала, как дитя — взахлеб, с неподдельным волнением, словно только что на экране из прозрачной кисеи луч света, пропущенный через хитро устроенные линзы, явил ей тень королевы, возникающую из мрака и растущую прямо на глазах.

Волнение было ей к лицу…

— Вы спросите дедушку — он расскажет про фантскоп! Если хотите, герр Крылов, можно будет в следующий раз устроить вечер с привидениями! — Тут Софи встала и мелкими движениями стала одергивать на себе платьице, выравнивать складки; Маликульмулька немного удивили отставленные мизинчики, живое воплощение жеманства, но Софи и жеманство было к лицу, как голосок маленькой девочки, как непосредственность котенка, требующего от хозяев игры и ласки.

Она поспешила к Видау, и Маликульмульк пошел следом, хотя совершенно не желал никаких вечеров с привидениями. Он встретил взгляд фон Димшица — шулер качал головой и улыбался так, словно желал сказать: дело идет к свадьбе, любезный друг, вас недаром пригласили!

Возле кресла Видау уже стоял ломберный столик, обитый зеленым сукном.

— Я уже не выдержу восьми робберов виста, как когда-то, — сказал Видау, — целая ночь за картами — недоступное мне удовольствие, но по маленькой, по маленькой, в ломбер, в тресет… Садитесь, Леонард, и вы, герр Крылов. До ужина мы успеем позабавиться, после ужина продолжим! Софи, где наша корзиночка с жетонами?

Маликульмульк вздохнул с облегчением — больше разговоров на диване, кажется, не предвиделось. Софи улыбнулась ему и, принеся серебряную ажурную корзиночку, ушла к сестре и другим молодым женщинам.

— Бедной девочке не повезло, ее отдали замуж за человека, который ее мизинца не стоил, — Видау покачал головой, а Маликульмульк вспомнил оттопыренные мизинчики. — Ее мать полагала, будто этот господин способен стать хорошим мужем. Но он сочинил такое удивительное завещание, что мне пришлось привлечь лучших рижских юристов, чтобы бедная Софи получила свою законную вдовью долю. Тогда Альберт уже сватался к Доротее, это сестра Софи, и я не мог бросить любимого внука, я поспешил на помощь! Вы, верно, думаете, герр Крылов, что мы тут все измеряем деньгами. Нет, еще раз скажу вам — деньги важны для того, кто вырос в нищете. Если десять поколений ваших предков ели на золоте, у вас будет совсем иное отношение к талерам и рублям…

Тут к Видау подошла женщина, полная и румяная, одетая очень богато, но странно потирающая себе руки, как будто стряхивая с них незримую грязь.

— Вот и моя Лизхен! — обрадовался Видау. — Лизхен, позволь представить тебе герра Крылова. Сегодня у тебя трудное испытание — попробуй угодить господину, которого избаловали повара князя Голицына.

— Я постараюсь, муженек, — отвечала дама, живое олицетворение бюргерских добродетелей, и Маликульмульк понял — она только что была на кухне и своими руками стряпала, лишь прикрыв дорогое платье фартуком. Потом она поспешила в гостиную — и лишь там заметила, что руки у нее в муке.

— Я полюбил ее, когда впервые попробовал ее пончики с вареньем! — сказал Видау. — И мы уже тридцать пять лет вместе. Женитесь на рижанке, герр Крылов, и будете счастливы.

После ужина, изысканности которого и княгиня Голицына позавидовала бы, опять играли, а молодежь устроила танцы под клавикорды. Маликульмульк поглядывал исподтишка на Софи, которая вальсировала с кем-то из правнуков Видау — кавалеру вряд ли было больше четырнадцати лет. Поймав его взгляд, она улыбнулась, и стало ясно — она совершенно счастлива.

— Пора, — шепнул фон Димшиц Маликульмульку. — Иначе вам придется ночевать в крепости.

— Я пойду в замок, — отвечал Маликульмульк, и они задержались еще на час.

Ни шулеру, чтобы попасть на Яковлевскую, ни Маликульмульку, чтобы оказаться в замке, извозчик не требовался. Распрощавшись с любезным Видау, звавшим их в гости на следующей неделе, и со всем шумным семейством, они вышли на Большую Песочную.

— Ф-фу! Как хорошо! — сказал Маликульмульк, радуясь морозному воздуху после гостиной, в которой к полуночи стало душно. — Послушайте, фон Димшиц, может, хоть вы знаете, отчего в крепости и в предместьях улицы носят одинаковые названия?

— Может, для горожан Большая Песочная в предместье — логическое продолжение Большой Песочной в крепости?

— Я нарочно смотрел план города — нет!..

Тут Маликульмулька что-то шлепнуло по голове, отлетело и осталось на снегу, в круге света от фонаря.

— Что за чертовщина! — воскликнул шулер. — Глядите-ка!

Он нагнулся и поднял дамскую комнатную туфельку без задника, уже довольно поношенную.

— Занятно, — сказал Маликульмульк и задрал голову. Все окна, из которых могла вылететь эта странная пташка, оказались закрыты.

— По-моему, правнуки Видау развлекаются изо всех сил, а прадедушка смотрит и улыбается, — заметил фон Димшиц и отшвырнул обувку. — Тут у них и розыгрыши в ходу, сами убедитесь. Могут подложить на стул еловую ветку. Веселое семейство.

— А оба сына Видау — ратсманы?

— Да. Что вы так смотрите вверх?

— Хочу понять, откуда выбросили туфлю.

Шулер тоже задрал голову.

— Может быть, из чердачных окошек? Но странное баловство… Пойдем. Мне не терпится оказаться дома.

Маликульмульк понял, что фон Димшиц все же съел что-то, противопоказанное желудку, и мечтает о стакане целебного отвара.

— Да, да, конечно…

Нужно было сесть за стол, пусть даже в нетопленной канцелярии, и записать историю, которую рассказала Софи. Маликульмульк, смолоду привыкший делить род человеческий на комедийные типы, опять был озадачен — ему впервые попалась женщина-дитя. В столице такая манера поведения как-то не была принята, в провинции он почти не встречал женщин, все больше — мужчин за карточным столом, и молодая хорошенькая немка его сильно озадачила. Он не понимал, как с ней говорить, — может, легче бы это понял, если бы не ощущал себя рядом с Софи мужчиной опытным, много повидавшим, умным, знающим, и одновременно — мальчиком, робеющим перед бойкой ровесницей. Уж как эти две роли совместились одновременно в одном человеке — он объяснить не мог.