Чтение онлайн

— Если вообще захочет с вами разговаривать. Вы плохо знаете эти маленькие заведения, где среди десяти человек разыгрываются подлинные трагедии и совершаются преступления ради вещей, не стоящих и десяти фердингов.

— Я и один отлично все разузнаю, — перебил его Гриндель. — Скажу, что сам был в богадельне и искал Валта, поскольку теперь опять поднялась суета из-за бальзамного рецепта. Отчего бы мне, раз я вот-вот приобрету аптеку Слона, не попытаться прояснить это смутное дело?

Паррот улыбнулся другу, а Маликульмульк вспомнил его рассуждения о людях-родителях и людях-подростках. Вот сейчас подросток вызвался выполнить поручение, а взрослый наградил его улыбкой.

— Но не забывайте — старуху, кажется, преследуют какие-то злодеи, — напомнил он.

— Как же это забудешь!

— А вам бы стоило, Крылов, сходить в Московский форштадт к приятелю своему, сбитенщику, — заметил Паррот, но как заметил! Так чиновная персона, которая хвалится своим светским воспитанием, отдает приказы подчиненным. Приказов же Маликульмульк не любил. Он и в семействе Голицыных вел себя чудаковато, чтобы никому не взбрело на ум чересчур раскомандоваться. Одна лишь княгиня не задумывалась, когда чего-то желала, — так от нее всем доставалось.

— Мне бы в первую голову стоило выполнить распоряжения его сиятельства и узнать еще хоть немного про бальзамную историю, — отвечал он хладнокровно. — Ведь Лелюхин до сих пор сидит взаперти, обвиненный в убийстве.

— Как знаете, — сухо молвил Паррот.

И, разумеется, Маликульмульк, выйдя из аптеки Слона, постоял, постоял — да и направился к Карловским воротам, к Московскому форштадту.

Оказавшись на Смоленской, он для начала заглянул к Федотычу. Старичок, как всегда, сидел дома, занимался ремеслом — плел вершу для знакомых рыбаков.

— А Демьянушка как знал, что ваша милость заявится! Он ко мне забегал, велел сказать: тот господин, что вам надобен, жительство имеет где-то у Ивановских ворот.

— Так Демьян его отыскал? — обрадовался Маликульмульк.

— Подсобили добрые люди. Кто-то из сторожей его, кажись, припомнил. Вы, ваша милость, Демьянку моего уж не обидьте, его и так Бог наказал — Стешку Бахвалову ему в тещи определил. Говорили ж дураку — не ухлестывай за Стешкиной дочкой! Мало тебе зазорных девок? Они тут не переводятся, на всякий вкус девка найдется! Англичане как-то черную завезли да и оставили… Нет же, умных людей не послушал! А как эта доченька с прибылью показалась, так его, раба Божия, под локотки — да в церковку. Вот и терпи Стешку! А этой Стешке бы ротой солдат командовать! И мать ее такова ж была, и бабка!

Федотыч ударился в совсем древние воспоминания. Маликульмульку стоило некоторого труда извлечь его из исторических дебрей.

Оказалось — человека, укрытого шубой и шапкой так, что торчал один лишь нос, сторожа определили как рижского полукровку, пригульного бистрюка, от батюшки-немца и матушки-латышки. Демьян выяснил, что этот человек постоянно живет в крепости, но раза два-три в месяц наведывается и в форштадт, то что-то привезет в домишко, стоящий возле узкой протоки, отделяющей Звиргзденхольм, то что-то оттуда увезет.

— Пригульный, говоришь? — повторил Маликульмульк. — Что-то этакое толковал Гриндель… Неужто человек, гонявшийся за мнимой Беренихой, был Эмиль Круме? Вездесущий какой-то Круме, будь он неладен!

— Он самый!

— А других примет Демьян не оставил?

— Сказывали, тот человек — рябой, будто куры его образину исклевали.

— Круме! И что, Демьян нашел дом, куда этот рябой приезжает?

— Сдается, сыскал. Дом вроде от берега — в полусотне шагов, в два жилья, строен на русский лад — с подклетом. Когда паводок — можно наверху переждать. Вот еще! Примета — резные наличники с лошадками. Тут такие мало кто режет. Ну, теперь все доложил! Слава те Господи, ничего, кажись, не забыл!

— И что, Демьян там бродит?

— Может, и там. Так, ваша милость, вы уж его не обидьте! И без того ему тяжко живется! Бабы-то на нем так и виснут! А тещенька-то тут как тут — с ухватом или с метлой!

Маликульмульк вытащил кошелек, наугад захватил в нем копейки и фердинги, выложил горсть на стол и, пятясь, вывалился из тесного домишки. Теперь следовало поскорее вернуться в крепость и рассказать все Парроту. А недовольство его отвратительным норовом оставить до лучших времен.

— Добрый день, господин Крылов! — услышал он, повернулся на голос и узнал учителя Ивана Яновского.

— Добрый день, господин Яновский, — ответил Маликульмульк.

— Давно вы к нам не заглядывали. Когда прикажете ждать тех мальчиков, которых собирались привезти?

— Опекун мальчиков решил оставить их при себе, — отвечал Маликульмульк. — Глупо это, да он уперся и ничего слушать не желает.

— Глупо, — согласился учитель. — Всякий бочар, всякий плотник старается к нам сына привести — платить же не надобно. А тут — офицер… Чему хорошему научат инвалиды в Цитадели? Разве что велят зазубрить таблицу умножения. А у нас — языки, рисование, Закон Божий, география…

— География наука не дворянская, — пошутил Маликульмульк. — Она одним извозчикам полезна…

— Дворянин только скажи: повези меня туда, свезут, куда изволишь, — блеснул точной цитатой Яновский. — Читывали господина Фонвизина, читывали. А что, нет ли новостей о Лелюхине?

— Нет, увы. А вы знакомы?

— Да, сударь, и с батюшкой его знаком был. Я приехал в Ригу, когда запрет на фабричный бальзам отменили и фабрика во всю мощь работать стала. Толковый был человек покойный Лелюхин, очень о своем товаре пекся, старался его сделать лучше и на вкус приятнее. Как-то и я ему в том посодействовал.

— Как же? А, понял! Вы, надо полагать, ботанику знаете отменно! — польстил Маликульмульк. — Присоветовали какой целебный корешок?

— Ботанику-то я знаю и гербарии собираю, но Лелюхин просил меня перевести рецепт с латыни. Где-то он разжился рецептом, а что в нем — не понял. Я ему те травы перечислил по-русски. Травы были весьма полезные — я полагаю, он стал их добавлять в бальзам.

— О Господи! — произнес ошарашенный Маликульмульк. — А не скажете ли вы, каким почерком был написан рецепт?

— Прескверным, Иван Андреевич. Вы же знаете, нет почерка хуже, чем у аптекарей и врачей. Для того, наверно, лепят свои каракули, как курица лапой, чтобы посторонний в них ничего не понял.

— Это верно… — согласился Маликульмульк, все яснее понимая, что до правды в этом бальзамном деле он не доберется никогда.

Рядом с ним остановились орманские санки. Опытный орман понимал, что огромный господин в необъятной шубе — не здешний, явился из крепости — и не пешком же ему туда возвращаться. А на лбу у господина не написано, что он любитель пешего хождения.