Чтение онлайн

Невозможно узнать заранее реакцию человеческого существа, это правда. Иногда охрана, директор тюрьмы говорили нам: «Осторожно, этот вот — крепкий орешек, это ужас…» А потом перед гильотиной, пфффф… тряпка! А другие, парень, слабый с виду, тщедушный, умирает смело! Те парни, о которых я думал, что они будут бояться, так вот, они выказывали невероятную смелость!.. Они просят написать письмо, каламбурят, насмехаются… более чем храбро. Представить только, за несколько секунд до смерти парень находит силы шутить! Так что невозможно предвидеть последнюю реакцию осужденного. Да, были парни, которые вели себя, как герои, и другие, которые умерли, как трусы. И при этом все эти преступники совершили жестокости, которые невозможно себе представить. Это был случай, я бы сказал, двух третей. Было среди них также примерно десять процентов, державшихся как фаталисты, что часто бывает среди мусульман; как говорят по-арабски, mektoub!И потом двадцать пять процентов тех, кто выказывал настоящую смелость. Я пытаюсь представить себя на их месте, я, может быть, не выказал бы храбрости.

Помню одного осужденного, ужас в его взгляде. Это было в момент туалета, отец собирался сделать ему вырез в рубашке. Парень услышал звук ножниц, клац-клац… Он, может, подумал, что отец будет казнить его ножницами: «Ахх!!!!» — воскликнул он. Такой испуг был во взгляде осужденного. Они так боятся.

Фенан Иветон работал на газовом заводе Алжира в Хуссейн-Дей. Он положил бомбу в свой шкаф. Тиканье бомбы услышали его коллеги по работе и сообщили в полицию или пожарным. Она не взорвалась, но могла бы дать ужасные разрушения. Газовый завод! И поскольку это был алжирский француз, это было непростительно. Когда 11 февраля 1957 года казнили Иветона, было три приговоренных к смерти, по разным делам. Его звали Фернан, как меня. Это меня как-то задело. Этот парень умел держаться. Коммунист. Кюре спросил у него: «Желаете ли вы религиозного утешения?», он ответил: «Нет, нет, я свободомыслящий». Для отца это тоже что-то значило. Он пустил его первым, это единственная милость, которую можно оказать приговоренному. К тому же мой отец знал в лицо его отца, но его отец никогда не узнал, чем занимался мой отец. Однажды отец Иветона встретился с моим отцом перед тюрьмой. Он поприветствовал его и спросил, что он там делает. Мой отец ответил: «Я пришел к другу», а отец Иветона сказал: «Я пришел к моему сыну».

Иветон жил в местечке Салембье на высотах Алжира. Мой двоюродный брат Роже Валлье жил в этом квартале. Они вместе были в школе. Позднее они вместе играли в шарики и в карты, были приятелями. Рое просил моего отца о месте помощника экзекутора. Если бы он получил его, как мог бы он связывать и казнить своего школьного товарища? Да, для нас эта казнь кое-что значила. Поэтому отец сказал: «Пустим его первым». Я сделал знак двум помощникам пустить его первым, чтобы он избежал томительного ожидания.

В момент казни его адвокат, мэтр Лене, — он был известен в Алжире, — помню, он был альбинос — обнял его и сказал: «Смелее! Это из-за общественного мнения. Ты француз, ты подложил бомбу, для них это непростительно. Ты умираешь из-за общественного мнения!» И Иветон повторил трижды: «Общественное мнение! общественное мнение! общественное мнение!..» Он задыхался. А потом я видел в газетах, что он якобы сказал: «Не важно, что я умираю, да здравствует независимый Алжир!» Это ложь! Никогда он не говорил такого. Не знаю, почему журналисты выдумывают. Девяносто пять процентов всего, что журналисты пишут о казнях, это выдумки. Журналистам было запрещено, они не присутствовали на казнях. Могу сказать, что эта казнь была для меня тяжелой. Но нельзя допустить, чтобы алжирский француз подложил бомбу, даже если она была вовремя обезврежена.

Во времена «событий», между 1956 и 1958 годом казни зачастую были множественными. Довольно часто бывало двое, трое и много раз четверо. Мы даже дошли до пяти! Однажды мы выполнили двадцать казней за один месяц! Это было в феврале 1957. Так вот, это не было каждый день. Бывало, три, четыре дня без казни, а потом сразу было две, три или четыре. Так что в то время у нас было много множественных казней. В истории это редкий случай. За пятьдесят три года работы Дейбле привел в исполнение одну казнь четверых, две — троих и двадцать семь двойных. Мы же в Алжире между 1956 и 1958 привели в исполнение шестнадцать двойных, пятнадцать тройных казней, восемь казней четырех человек и один раз казнили пятерых. Да, во времена ФНАО это был конвейер, это было в три часа утра. Чтобы дойти до таких гекатомб, нужно время политической смуты, как Террор в Революцию, Оккупация, когда 1 мая 1944 было казнено сразу девять человек, и… «события» в Алжире.

Множественная казнь технически не сложнее, чем при одном осужденном. Отец требовал надевать им наручники при пробуждении, в камере. Усмирить строптивого осужденного — это возможно, хотя!.. Но многие дают себе слово взбунтоваться, и тогда можно быть уверенным, что будет скандал.

На множественных казнях, к несчастью, становится трудно полностью выполнить последнюю волю осужденного. Действительно, когда осужденных несколько, и один дрожит и стучит зубами от страха, невозможно длить эти мучения, потому что другой захотел написать, покурить или поесть. Это было бы жестоко. Это возможно, только если есть только один осужденный. Ему дают время писать, выкурить сигарету или две. А когда их несколько, действуем быстрее. Или же тогда пришлось, например, совершить туалет трех осужденных, казнить их и дать четвертому время выполнить свои последние желания. Так никогда не делалось. Мы давали сигарету, но ускоряли казнь.

В принципе, когда осужденных несколько, они не видят казни того, кто идет перед ними. Но тот, кто ждет на своем табурете, все слышит. В Алжире от канцелярии до корзины было едва ли десять метров. Если, например, осужденных четверо, все четверо сидят в канцелярии на своих табуретах. Когда все четверо связаны, их казнят одного за другим. Они не видят остальных. Мы не во времена каторжных тюрем или Революции, когда они присутствовали на казни в течение часа или получаса. Они, скажем так, в десяти метрах от гильотины. Они ее не видят. Но слышат. В эти моменты парень слышит скамью — как доска катится до ошейника, — ррррррррммммм…; как падает половина ошейника, щелк!., падение лезвия, чакккк… и тело, падающее в корзину, буууммм… Он все слышит. Если к тому же его предшественник вопит или молится вслух и звук вдруг обрывается, это странно. Он вопит… и бац! оборвали песню! это… это впечатляет… Да уж, парень, который ждет рядом — пытаюсь встать’на его место, — какой он должен обладать смелостью! На самом деле все, что он может увидеть, это — за те три-пять секунд, когда он подходит к гильотине — кровь и обезглавленные тела его товарищей по несчастью, которые лежат в корзине или в маленьких гробах.

Я уже говорил, что когда нужно было казнить несколько заключенных, отец часто просил директора тюрьмы приказать столярной мастерской сделать гробы. И тогда, падая со скамьи, осужденный падал не в корзину, а в небольшой гроб. Для второго, хоп, отталкивают гроб и ставят другой. Так больше не возникало проблем с тем, чтобы узнать, от какого тела какая голова.

Потому что когда обезглавленных было трое, четверо или пятеро, даже охранники, знавшие их, уже не могли их узнать. В то время как с гробами они не смешивались. Когда нам не удавалось получить гробы и мы были вынуждены использовать корзину, отец наливал в нее воды. Внутри она продублирована цинком. Он никогда не клал туда отруби или опилки. В книгах говорят об отрубях. Никаких отрубей. Мы туда наливали жидкость. Наливали в корзину восемь-десять литров воды. Она не давала крови прилипнуть. Так ее можно было потом быстрее отчистить.

Маленькие гробы отнимали больше времени. Но это было практичнее. Так мы не могли ошибиться головой. Да, когда казнят нескольких — двое, трое, четверо казненных, — проблема в том, чтобы положить затем головы вместе с телами! Потому что в корзине получается забавно: какая голова от какого тела? Фу! Самое ужасное было в тот раз, когда пятеро осужденных были казнены в один день. Пять осужденных за пять минут. А потом в корзине пять тел, вперемешку. Но нельзя же положить голову с другим телом. Нужно уважение. Разумеется, когда в корзине пять тел, трудно сказать, какое тело с какой головой. Потому что с голым торсом, разрезанной рубашкой… странное дело, тело без головы, на нем нет никакого ориентира. Понятия не имеешь, не знаешь. Мы не могли знать, какая голова была от какого тела. Это всегда было трудно, особенно для нас, ведь мы их видели только за тридцать минут до казни. И на самом деле только охранники могли узнать. Они привыкли, они знали этих парней. Они объясняли работнику похоронного бюро, что вот эта голова должна быть с этим телом. Вот это Мохамед, а это Саид… Да, их узнавали охранники. Шесть-восемь месяцев они жили вместе, охрана и осужденные. Но мы не могли этого сделать. И что тогда? Может быть, мы положили какую-нибудь голову с другим телом. Может, такое и случалось. Даже охранники иногда уже не знали! Да, когда в корзине было три-четыре обезглавленных тела, охранники колебались. Поди узнай, какая голова от какого тела? Один говорил, эта голова от этого тела; другой говорил, нет, от того.

Уже и не помнили. Много раз между охранниками бывали споры по поводу голов. Я слышал, как они говорили: «Нет, эту голову надо положить сюда. Это Али. А то Мохамед».

В Алжире я не ездил на кладбище. Погребением тел мы не занимались, это было не нашей работой. Для этого стоял катафалк. Только из уважения я старался положить каждую голову с ее телом. Я не был ответственен за это и мог бы даже смешать их, но это было бы подло с моей стороны. Может быть, бывали ошибки. Пытаюсь представить себе Сансона; в 1794 он казнил несколько десятков в день. У него не было такой проблемы, потому что они хоронили их в общей яме. С десятками тел они бы на кладбище не смогли подобрать головы к каждому телу.

Если сама казнь протекает всегда одинаково, поведение других заключенных может значительно различаться в зависимости от тюрьмы, от одной центральной тюрьмы к другой. Все зависит от тюрем, а также от времени, особенно в период с 1956 по 1959. Так вот, я сказал, что отец давал охранникам наручники для осужденных, но иногда охранники приводили их, просто удерживая за руки, по два охранника на заключенного. В канцелярии на них надевали наручники и заканчивали их связывать. Иногда я видел и такое, что заключенные сидели — я только связывал щиколотки — и курили. Руки у них были свободны. Видно было, что тут мы имели дело со спокойными. Но все-таки таких было меньшинство.