Чтение онлайн

Вспомнилась статья из «Нового украинского слова», расточавшая «медовые слова» про будущую «счастливую и свободную» жизнь крестьянина-единоличника «при немецком строе и самостийной жизни на Украине», тошно было читать разглагольствования об «огромной роли цапки, лопаты и граблей» в сельском хозяйстве.

В Демидове Наталка и Маруся побежали к Карпу, а я осталась с Максимом. По его словам, крестьяне думают об одном: поскорее бы прогнали непрошеных «освободителей». Все живут воспоминаниями о недавнем прошлом: «В минувшем году в эту пору колхоз…», «Наш колхоз имел…» Люди привыкли работать сообща, возделывать землю машинами, а им тычут в руки цапки да лопаты и назойливо зудят: «Земля будет ваша!» А чья же она была?

У Максима гневно сверкают глаза.

— Так и увидят они меня в своей Германии! А воевать я еще буду, потому что есть за что воевать!

Дымеровка — большое красивое местечко. Немцы еще не успели ограбить его до нитки. Мы купили на базаре лук, семена для огорода. Спекулянты и здесь вздули цены на лук, но все же он дешевле, чем в Киеве.

Мы не спешили уходить из Дымеровки. Посмотрели на свадьбу — «весiлля» с дружками, сватами, старинными обрядами. Молодежь торопится обвенчаться, надеясь на то, что дадут «льготу», не пошлют в Германию.

За день мы загорели, почернели. От души смеялись друг над другом. Встретили нескольких знакомых из Киева.

Вечерело, когда мы вернулись в дом Панаса Панасовича. Пока варилась картошка, отведали борща и «мочання». Все казалось очень вкусным, а вот наесться не могли. Мы бы вола сожрали! Особенно мало было вкусного «мочання» — творога, перетертого с молоком. В эту жидкую массу макают блин и едят. Но блюдце на троих-это ведь котятам.

Но мы, конечно, были и за то благодарны. В Демидове хлеба нет, сами выменивают.

Вечер был чудесный, я и Максим уселись на крылечке и беседовали допоздна. На первый раз он увернулся от угона в Германию, сославшись на больной желудок (врач — свой человек), а там, даст бог, ноги унесут подальше. Убежать хотят еще несколько хлопцев. Сперва в ближний лес, а потом к партизанам или же к линии фронта,

— А мать плачет. Все ей кажется, что ночью меня заберут. Нет, не успеют.

Тетя Варя действительно как в воду опущенная, жалуется, что руки ни к чему не лежат.

С Максимом я виделась впервые, но беседа наша была непринужденной, откровенной, говорили как давние знакомые. С Панасом Панасовичем семья наша давно в дружбе. Приезжая в Киев с колхозными продуктами, он всегда ночевал у нас. О Максиме я знала по его рассказам.

Получив от меня перепечатанное сообщение Советского Информбюро, Максим запрятал его за пазуху и тут же ушел. Я просила его быть осторожным.

У них в селе как-то ходили по рукам листовки, на церковной ограде время от времени появляются карикатуры на Гитлера. А песен, частушек, антинемецких поговорок — хоть сборник издавай. Одна из их преподавательниц тайком записывает новый фольклор.

Когда возвращались в Киев с мешками на плечах, было нелегко. Да что там нелегко! Глаза вылезали на лоб. Снова посчастливилось: часть дороги ехали.

В дом вошли с картошкой, точно с несметными сокровищами. Шум, суета! Дети пищат, Маринка пытается что-то рассказать и кричит, мама приглашает есть суп. Наталка показывает детям литр молока.

Мешки с четырьмя пудами картошки заняли свое место в углу. А мы через час уже работали на огороде.

Тетушка завидовала матери. Расхаживая по садочку, она добродушно ворчала:

— Ишь, и картошку, и лук принесли, и на огороде дело себе нашли. Хорошо иметь дивчат!

Да, дивчат иметь хорошо, пока их не угнали в райх! А ведь это не исключено.

С самого утра моросит мелкий и холодный дождик. Он то ненадолго делает перерыв, то вновь начинает сеяться.

Сегодня меня перевели на несколько дней на другую работу — регистрировать коров, свиней, птицу, коз. Посетителей было очень мало. Оно и понятно: люди не очень-то спешат заявить, что у них есть живность. Не сейчас, так в скором времени ее, несомненно, отберут, конфискуют.

Несколько раз наведывалась Зина. Мы вспоминали прошлогодние майские празднества. А когда вышли после работы на улицу, то увидали похоронную процессию. Хоронили Любовь Драченко, умершую от туберкулеза. Ее смерть регистрировала накануне и знаю, что умершей 21 год.

Я подошла ближе, чтобы посмотреть на покойницу. В гробу лежала девушка в белом платье, с фатой и в венке. Она была как живая. Пел хор, священник читал что-то покорливо-жалостное, примиряющее человека со злой судьбой. Да, в борьбе за лучшую долю религия нам не помощница. Она не раз пыталась оправдать и даже благословляла войну — самое тяжкое преступление, самую страшную беду.

Пошли с Зиной за гробом. Когда хор умолкал, на улице становилось тихо, как и в том же гробу. Люди шли в глубокой задумчивости, сжав губы. Но ведь и молчанием протестуют.

Слышу, как толкуют шепотом:

— Парня вывезли в Германию, единственную дочь хоронит.

— А ведь отец еще не вернулся из-под Белой Церкви. Пошел продукты для семьи искать.

— Не дождалась она отца.

— Какая красавица…

— А отец и не знает… бедный.

— Есть ли сейчас такая семья, которую миновали несчастья?

— Мы не знаем, что еще нас ждет. Ее хоть на родной земле хоронят.

— Слышали? Уже будут брать мальчиков и девочек. Если исполнилось двенадцать лет, отнимут у родителей.

— Чтобы у них души отняли, у губителей этих!..

Сердце ныло. Проводили покойницу до кладбища и возвратились.

Утро хмурое, холодное, тоскливое. Солнце то поблескивает, то исчезает. Как надежда в эти страшные и тяжкие дни.

B комнате и то руки зябнут, писать невозможно. А впереди целый день работы по регистрации уже не смертей и рождений, а… коров, лошадей, свиней, кроликов, домашней птицы. Регистрация эта — для предстоящей конфискации — «узаконенного» штыком грабежа. Вот и приходится изворачиваться, чтобы скрыть подлинное количество живности.

Третий день сижу в налоговом отделе, в большой светлой комнате бывшей «ползунковой группы» детских яслей. В комнате десять столов, за которыми сидят по преимуществу мужчины подозрительного вида, отталкивающей внешности — «репрессированные при Советах». И как контраст — тут же трое миловидных девушек — девятиклассниц.

Посетители тихо беседуют с «панами». Щелкают счеты. Чаще всего пришедшие обращаются ко мне. Заходят по нескольку человек, и «пан» Сычев, фольксдейч, мой новый начальник, делает им замечания вроде: