Чтение онлайн

Догадываюсь о той ниточке, которая привела сестер ко мне.

— А чтобы не было никаких сомнений… Сколько Вере лет?

— Семнадцать.

— Вот я еще стукну печать о браке на всякий случай, в середине паспорта, чтобы потом легко было вынуть оттуда листочек. Метрику о рождении ребенка давать рискованно: очень уж молода. А так — обвенчана с «вдовцом».

Сестры немного успокоились.

— Зови сюда девчат, — сказала Мария Трохимовна, и Полина Трохимовна ушла. Я уже знаю: девушки притаились на чердаке в замаскированной оградке. Вера там днюет и ночует, а чтобы ей было веселее, в свободное от работы на огороде время сидят с нею сестры — Люба и Надия. Знакомлюсь с прибывшими из «райха», как, смеясь, называют девушки свое убежище, и не могу отвести от них глаз. Сестры не похожи друг на друга, но каждая по-своему привлекательна, миловидна, чтобы не сказать красива. Мать, перехватив мой взгляд, сказала с гордостью:

— Хорошие они у меня. А работают теперь, как черные волы. Огород, корова — все на их попечении.

Теперь я уже никак не могла себе представить четыре трупа. B доме стало шумно.

— После трудов праведных не грех и перекусить. Мы сегодня не обедали, а уже и ужинать пора, — подошла к печи хозяйка.

Девушки расспрашивают меня о школе, о моей семье. Нашлись у нас общие знакомые. До войны они учились в 16-й школе, многих учителей я знаю.

Поздним вечером вернулся с работы единственный сын Марии Трохимовны, еще несовершеннолетний хлопец. Работает в лесничестве, и душа матери пока спокойна за него: оттуда не забирают. Но на всякий случай Мария Трохимовна нашла там людей, которые помогут в случае нужды. За ужином она промолвила, глядя на своих детей:

— Давно не было так светло, хорошо у нас в доме. Сегодня ночью впервые усну спокойно.

— А в чугунах сварите завтра корове картофельные очистки, — пошутила Вера, намекая на то, что угарному газу теперь «отставка».

— В чугунах теперь будут очистки, а спать сегодня все еще будешь на чердаке.

После ужина поспешила домой. Наутро должна была снова у них побывать и сделать все необходимое для Веры, чтобы до обеда она прошла регистрацию. Меня не задерживали, верили: в восемь утра буду у них.

Все сделали мы так, как было намечено. Думаю, сойдет гладко, комар носа не подточит. Вчера засиделась у Марии Трохимовны допоздна, и пришлось там ночевать. Мать была предупреждена о такой возможности и не тревожилась. На работу бежала огородами по росистой траве.

В тот же день написала заявление в суд о «потерянной» метрике Надии, и Полина Трохимовна отнесла его. Несколько дней — и по выписке из протокола о допросе свидетелей городская управа выдаст метрику. Случаи «потери» довоенных метрик довольно часты, они спасли не одного догадливого.

Сегодня подали заявление насчет Вериной приемной дочери. Кому придет в голову проверять? Ребенок, конечно, у матери, а при угрозе проверки возьмут его на несколько дней. Надии, которая не отличается высоким ростом, достану справку о том, что «она ученица IV класса», чтобы ее не тревожили. Сейчас это соответствует ее годам, а директор «действующей» школы — свой.

Надия — падчерица Марии Трохимовны, дочь ее второго мужа, который сейчас на фронте. Первый умер несколько лет тому назад. С любовью и уважением говорит Мария Трохимовна о втором муже, который был «еще лучше первого», любил ее и всех детей.

— Останется ли только в живых? — сокрушается она.

Очень занята четырьмя операциями моего бюро и пятой, негласной, тайной, которая отнимает много времени. Желание разговаривать с собою в дневнике исчезает, его место занимает потребность видеться с людьми, помогать им наперекор страху, который нет-нет да и начнет угнетать. Когда сильно волнуешься, писать неохота.

Регистрация населения подходит к концу, но контрольная цифра далеко не выполнена. Надежды представителя немецких вооруженных сил не оправдались, и он приказал распустить комиссию по регистрации. У Веника дрожат руки и голос, лицо его делопроизводителя стало еще более непроницаемым. А председателя управы перебрасывают в другой район. Носятся слухи, что после этой регистрации будут «просеивать» всех работающих, в особенности молодежь.

Устаю, сильно устаю. Не раз приходится убегать из бюро к кому-нибудь на дом.

Все чаще и чаще проплывают в воздухе серебристо-шелковые холодноватые нити-паутинки бабьего лета. А когда наступит пора моего бабьего лета, моей осени жизни, — будет ли оно долгим и счастливым, солнечным и ясным?

Сегодня свежее, прозрачное утро. Вспоминается такое же 1940 года. Первый день учебы в школе. Пуща, густая Пуща в эти дни «переходной красоты», школа-дворец, веселый шум детворы, учительская и коллеги. Припоминаю: радость бытия не давала усидеть на месте. Михайло в этот день был как-то по-особому близок и дорог… Первый урок после каникул, заседание педагогического совета.

«Регистраторша смертей» так замечталась, что чуть не надела платье наизнанку. В реальный мир вернула мать:

— Вот уже управцы пошли, а ты снова опоздаешь. Зина твоя уже побежала!

«Управцы»… Спугнутое прекрасное видение исчезло.

Перед глазами возникла наша школа в нынешнем ее ужасном виде: затянутые решетками окна, облупленные стены и балконы, сбитые украшения, страшные от голода лица пленных за решетками. Побитый, вырубленный во многих местах заповедный лес. «Культура» оккупантов…

Но на работу пришла в хорошем настроении: по дороге продолжала предаваться воспоминаниям. Только разложила на столе регистрационные книги, влетела Зина.

— С праздником! — и чмок меня в щеку. — С первым днем учебы там, у наших!

День сегодня ничем не отличимый от — многих предыдущих: запись умерших, однообразный и скудный обед, те же усилия в свободные минуты ничего не вспоминать. Перемена лишь в одном: осень уже дышит в полную грудь, в листе уже поблескивает позолота.

И как же мне хочется снова в свою, советскую школу! Как хочется вычеркнуть из памяти, стереть этот страшный год!

От одной только мысли о том, что придет счастливое время освобождения, останавливается дыхание и сердце. А ведь никакое воображение не может отразить многогранной красоты грядущих дней, да еще тогда, когда почти каждый скрип дверей прерывает твои думы:

— Вы регистрируете умерших?

Весь день страдаю от мучительной боли в желудке. Это уже второй раз за этот месяц. Четыре дня сидели без хлеба. Очереди большие, стоять некогда. Сегодня Наталка взяла наконец хлеб — и вот не пошел он впрок. Сказать, что съела много, не скажу. Маленький кусочек с двумя помидорами, но беда в том, что хлеб, чем дальше, все хуже и хуже. Резать его невозможно: крошится. Домой можно донести лишь в сумке или же завернув в газету. Хлеб этот пекут из проса, каштанов и отрубей. Настоящей муки в таком месиве едва ли наберется одна шестая часть. Об этом знают все, так как на хлебозаводе наши же люди своими руками месят эту мерзопакостную дрянь. Кто-то в очереди выразил недовольство — отобрали карточки: «Не вкусный — не ешь».

Вот ведь мерзавцы! По «новому земельному устройству» якобы полагается каждому крестьянину «своя земля». Какая там «своя»! Весь урожай на корню взят на учет и свозится в немецкие амбары и склады. Выходит так: крестьяне обрабатывают землю, а зерно — немцам.

Благородные каштаны для хлебопечения поставляет немцам «благородный» союзник — Италия, в обмен на украинское зерно. Газетенка «Новое украинское слово» пишет, что, мол, и наши, хоть и «неблагородные», каштаны тоже пригодны в пищу. Их нужно сдавать властям. Об этом есть специальный приказ городской управы, несколько раз помещенный в той же газете. Словом, ешьте «новый» хлеб и славьте «новую» жизнь! Дают же этой отравы по 500 граммов трижды в неделю через магазины. По месту работы никто этот жалкий паек не получает. Так, мол, будет в дальнейшем. Оккупанты устами своих холуев обещают улучшить снабжение, лишь бы только люди помалкивали, не допускали «провокаций» и не ждали возвращения своих — в общем, молча ели хлеб. А то как-то под утро вновь появились советские самолеты. Начали бить зенитки.