Чтение онлайн

Случалось, что ждать его приходилось, но такого, чтоб спал он до одиннадцати, на памяти людей не было. Разузнать, что случилось с батюшкой, отправили Надьку Прилуцкую. Остальные ждали у закрытых дверей храма святого Дионисия. Среди собравшихся за компанию вертелся толстый полосатый кот стариков Дубенко.

Со стороны поглядывая на собравшихся и чему-то про себя хмурясь, на корточках перед храмом дымил сигаретой Андрей Евстафьев. Докурив, он затушил окурок о траву и мусолил его в пальцах: стеснялся мусорить у церкви при честном народе. Только когда в калитке показалась Надежда Прилуцкая, и все взоры обратились к ней, Андрей щелчком отправил окурок за могильный холмик со старинным крестом.

– Ну что?

– Спит?

– Пьяный?

– Минут десять трясла, пока глаза разлепил, – начала рассказывать Прилуцкая. – Бормочет: «Что стряслось?» «Просыпайтесь, – говорю ему, – батюшка. Пасха! Христос, Господь наш, из мертвых восстал!» «Ну и слава Богу, – отвечает, – а я еще полежу», – и на другой бок повернулся. Ерофеевна ко мне вышла, сказала, что на всенощную он не выходил. Ни разу такого, мол, за десять лет не было. Случалось, что и день, и два пьет, а с Андрюхой, так и подольше, а тут уж неделя к концу пошла. Третьего дня самогон давать ему перестала, а тому уже и не надо. Только водички попросит, да глядь: опять такой же, будто как Иисус воду в вино претворяет.

– Да уж, очень он эту историю любит, – усмехнулась Мария.

– А Никитка ее как? – Спросила старушка Хомутова.

– Спал жар. Спит.

– Ну слава Богу.

– Когда уж священника нам непьющего пришлют!

– Дождешься! Я по телевизору видела, что каждый день нынче по три новых церкви открывают. Где непьющих на всех наберешь?

– Это в Москве еще ладно, а до нас, можно подумать, кому дело есть!

– И что с того, что пьющий? – Единственная из старух, вступилась за Власия Зинаида Михайловна Дубенко. – Зато не жадный. Вон Людка из Бабаева говорила: в их Выбутской церкви пометку подать теперь тридцать рублей, а если в городе в соборе захочешь, то сотенную положи. А у Власия всё бесплатно.

– Да он-то еще и не сказать, что пьяница, – поддержал супругу Максим Пахомыч. – Вы Фалалея вспомните.

– И вспоминать не хочу, Господи! Ладно бы просто замерз, а то еще сколько ногами пинали его, горемычного! – Зинаида Михайловна перекрестилась и осуждающе поглядела почему-то на Андрея Евстафьева.

– Да что я?! Это Генка всё: коряга, коряга! – Возмутился Андрей, который с тем же угрюмым лицом стоял теперь в толпе вместе со всеми.

Когда случилась трагедия, Андрей был еще молодой, только вернулся из армии. На Рождественский пост отец Фалалей обычно уезжал в свой Дионисийский монастырь, и, когда перед Новым годом он исчез, никто из здешних не удивился. В те дни шел снег. Матерясь вслух и про себя, все деревенские рыбаки, включая Андрея, несколько дней подряд спотыкались о погребенный в сугробе предмет на пути к причалу, пока в сочельник кто-то не догадался разгрести снег. На дверях храма повесили замок. Боялись, что приход закроют. Но летом из той же Дионисийской обители приехал отец Власий, и духовная жизнь в Малых Удах вернулась в прежнее русло.

– Не пойму, почему у нас все попы из одного монастыря. В других деревнях не слыхала про такое.

– Отец Власий объяснял, что в старину так везде было. Если при монастыре какая деревенька есть, а в деревеньке – церковь, то в ней монастырские попы службы служат.

– Да какое там при монастыре! Километров пять до них, если не больше.

– Четыре-триста по спидометру. Потом еще километр по лесу, – поправил Андрей старушку Сердобину, которой принадлежали последние слова.

Праздник был испорчен. Во главе с котом прихожане, кто с лукошками, кто с сумками, кто только с яркими праздничными куличами в руках, потянулись к церковной калитке. Мария сняла с головы платок, который надела в храм, и на ходу пыталась привести в порядок непослушные волосы.

В мелкой ячее вертятся две плотвички, каждая размером чуть побольше блесны. Бережно, чтобы не покалечить, Матвей выпутывает рыбешек из сети.

– Куда такая мелочь?

– Нашему Окушку если?..

– Не ест он плотву.

Матвей тормозит на полпути к пустому ведру и шагает обратно в реке. Встав на колени, он опускает в воду кулачки, в каждом из которых бьется по рыбехе.

– Може, навозу взять на приваду?

– Брали уже.

– Коровий брали, а куриный – нет.

Он забыл обтереть руки от слизи, сразу сунул их в карманы разгрузки, и в такой позе глядит на реку в детской задумчивости. Вода в Великой волнуется по-весеннему. Сзади слышны шаги, а потом и голос Бориса Прилуцкого:

– Как уловы, командир?

– По-разному, – со значением отвечает Матвей.

Ставить сеть под водой через лунки, как это делают соседи-староверы, Геннадий не умел. В марте он достал из сарая старинную отцовскую сеть, загодя подлатал и стал ждать ледохода. Три дня они вдвоем с сыном ходили к берегу глядеть на плывущие льдины, а на четвертый взяли сеть и пошли к своей заводке.

Сетью ловить это уже не рыбалка, а промысел: удовольствия никакого. Но Матюха так не считал. Пока не сходят проверить улов, за уроки его было не усадить. В первый день Речной Дед проявил милость: достали подлещика, пять окуней, столько же ершей и почти килограмм плотвы. Во второй день подлещика уже не было, а потом и окуни с ершами перестали попадаться. Не то, что себе на уху, а кота нечем угостить было.

– Чем прикармливаешь? – Спросил Борис Прилуцкий.

– Червями. Тошнотиком. Черствым хлебом, ясно дело.

– А привада какая? Подсолнечное масло пробовал?

– Целую бутылку влил, – Парамонов понизил голос: масло было взято им из кухонных запасов без спросу у матери и супруги, так же как и флакончик духов, которые Мария второй день искала и не могла найти.

– Парфюм? – Угадал его мысли майор.

Геннадий молча кивнул и скосил глаза на Матвея.

– Вчера даже керосину плеснул, в сарае отцовский остался. Он только им и приваживал. Може, выветрился, конечно.

– Керосин – это не дело. Всю экологию загубишь, – сумничал Прилуцкий.

– Я же капельку. Рыба – она что попахучей любит.

– Мне один поп знакомый говорил, что ладан использует. Привады, мол, лучше нет. Главное, истереть помельче.

– Да где я его возьму?

– У Власия попроси. Скажи, что для лампадки.

– Для какой лампадки? – Не понял Геннадий.

– Ну, мол, купили, чтобы молитвы дома читать. Это нынче модно.

– С запою он вышел, не видал?

– Ну та-ак, – майор с нехорошей ухмылкой покрутил рукой воздухе.

Геннадий посмотрел на сына. С выступа на берегу ребенок наклонился над водой и что-то разглядывал в черной паводковой мути. Ветер с реки ерошил рыжие волосы. Из кармана детской разгрузки торчала шапка, которую Матвей стянул с головы еще по пути на рыбалку, как только изба, откуда их могла видеть мать, осталась за поворотом.

– А чего за сеть взяться решил? Не любил же.

– Да думаю, что в сарае без дела гниет? Дай попробую. Староверы-то в Ящерах вон по сколько тягают.

– Деньги никак на что понадобились?

– Дашку в университет собираем. Вдруг повезет, так Андрюха на продажу в город свезет. Всё не лишнее.

– В университет? Недешево это. – Майор потянулся к фляжке на поясе. Когда он сделал глоток, лицо у него стало такое, как будто вместо четырехзвездочного коньяка ему кто-то влил тайком во флягу местного самогону.