Чтение онлайн

– Заблудился, говоришь? Кхе-кхе, – прокашлял дед. И непонятно было его хеканье – то ли он кашляет, то ли посмеивается. Старик прошаркал в валенках через темные сени и открыл дверь в комнату.

– Проходи, сюда, я сейчас, – пригласил Башмакова дед, указав рукой в комнату. Войдя в дом, учитель замешкался на пороге, соображая, разуться или остаться обутым. Подумав, решил снять ботинки, все-таки дом жилой, да и хозяин, во всяком случае, сейчас, показался ему приветливым. В доме стоял ароматный запах жареной картошки, учитель, уже давно не евший, ощутил легкое головокружение. Остановившись на пороге в комнату, он окинул ее взглядом. Она была небольшой, в два окна, на окнах висели непонятного цвета занавески, между окон стоял непокрытый стол, на нем лежали очки, и стояло блюдце с жидкостью похожей на масло и жгутиком плававшем в этом масле. Видимо это был обычный фитиль для освещения. Рядом со столом стояли два стула, в углу на комоде, гордо восседал старый телевизор, накрытый вязаной салфеткой, у комода прислонился к стене диван, застеленный зеленым суконным одеялом. Диван был покосившийся и с одной ножкой, вторую ему заменяли два кирпича. Обои в комнате были выцветшими, с большими розоватыми цветами и птицами. У второй стены, стоял видавший виды сервант, внутри которого, как по стандарту, разместились рюмки, тарелки и всякие безделушки. На самом серванте стопкой лежали газеты, журналы и прочая макулатура. Пол был устлан вязаными дорожками.

На потолке висела люстра, с потемневшими от времени стеклянными висюльками. Четвертую стену заменял, вытертый до кирпичей, бок печки. В комнате было достаточно уютно и спокойно. Башмаков, вспомнил свой дом, жену и работу, внутри у него что-то всколыхнулось и тоска по прежней жизни, напомнила, что там он был человеком, пусть зашуганным и робким, но все-таки человеком. А теперь он никто и ничто. «Эх, вернуться бы лет на тридцать назад и тогда бы…» размечтался он.

– Ну, что стоишь? Раздевайся, вон на крючок куртяшку-то повесь и садись к столу, – прервал его мечтания голос старика.

Замечтавшийся учитель вздрогнул от голоса деда, прозвучавшего прямо за спиной. Башмаков снял куртку и повесил ее на крючок, торчавший возле выключателя, затем прошел в комнату, сел у комода и посмотрел на деда. Тот вошел с дымящейся сковородой в одной руке и с двумя ложками в другой, взяв с серванта газету, он поставил сковородку на стол, и снова ушел на кухню. Голодный учитель, увидев в сковороде шкворчащее жареное мясо с картошкой и глотая слюнки от запаха, из вежливости, старался смотреть в окно, чтобы не выдать свой голод. Старик вошел в комнату, неся в руках бутылку с сизоватого цвета жидкостью, поставив ее на стол, он вынул из серванта две рюмки и со звоном приставил их к бутылке.

Дед поставил стул напротив Башмакова, сел и налив из бутылки по полной рюмке сказал:

– Ну, давай, за знакомство! Меня зовут Степан Васильевич. А тебя как звать-величать?

– Меня зовут Николай Гаврилович, как Чернышевского. Великое имя – для великого человека. – С горечью ответил Башмаков.

– А ты, что же не великий? – С участием спросил дед.

– Да какой же я великий? Раньше, еще в той жизни чего-то стоил, а сейчас, я и не человек, и не личность. – Ответил учитель.

– Ну, ладно, соловья баснями не кормят, потом поговорим. Давай, есть будем.

Дед поднял рюмку, выпил, крякнул и принялся за картошку. Башмаков выпил вслед за ним и, пытаясь обуздать свою жадность, начал есть. Самогонка, предложенная дедом, отдавала керосином, но внутри уже разлилось приятное тепло. Алкоголь на голодный желудок моментально затуманил голову, картошка с мясом, поглощаемая учителем, плотно ложилась в организме, и блаженное ощущение сытости уже наполняло Башмакова. Дед ел мало, как будто старался оставить побольше голодному учителю. Когда в сковороде осталось совсем чуть, Башмаков насытился и, отложив ложку, с благодарностью посмотрел на старика.

– Спасибо вам Степан Васильевич, за приглашение, за еду. Я ведь сюда не по своей воле пришел.

И Башмаков начал повествование о своих приключениях. Сначала он хотел просто рассказать, что с ним случилось, начиная с фермы, но, путаясь и сбиваясь, учитель выложил старику все о своей жизни. Дед слушал его молча, положив голову на ладонь, он, смотрел на учителя своими подслеповатыми, но живыми глазами. Когда учитель останавливался передохнуть, дед ждал его минуты две, а потом, переложив голову на другую ладонь, произносил «Ну-ну», и Башмаков продолжал рассказывать. Монолог получился долгим, за окном уже начало смеркаться и дед, поднявшись, сходил за спичками и засветил фитиль в плошке. Когда учитель выложил деду все про свою жизнь и поток его красноречия иссяк, в доме наступила полная тишина. Фитиль, освещавший стол, тихо потрескивал, в доме стоял полумрак, Башмаков через стол посмотрел на старика, тот молчал, и ему показалось, что он уснул, но когда учитель пошевелился, дед вздохнул и сказал:

– Да, Николай Григорьевич, жизнь тебя изрядно побила, однако, самое главное то, что живой ты остался и за это тебе надо сказать спасибо, прежде всего себе.

– В каком смысле себе? – Удивленно вскинул брови Башмаков.

– А в том смысле, что, жить-то ты хочешь, али нет? – Ответил вопросом дед.

– Конечно, хочу. – Кивнул учитель. – А причем здесь это?

– А притом, милай, что если человек хочет жить, то он и смерти в морду плюнет, лишь бы себе еще времени отмерить. Вот ты же от вояк убег? Убег! А мог бы и руки поднять, сдаюсь мол. От собак убег? Опять же убег! А мог бы забиться в угол и смерти ждать. Ан нет, не захотел помирать! Знать в тебе новый человек родился! – Показал на учителя пальцем, дед.

Башмаков испытал чувство искренней благодарности к человеку, который слушал и понимал его. В жизни учителя таких людей не было никогда и сейчас, сидя в темном доме, стоявшем посреди заброшенной деревни, он впервые за свое существование был счастлив. Счастлив тем, что его не оттолкнули как отверженного, накормили и стараются понять его жизнь и помочь душевным словом и добрым наставлением.

– Скажи-ка мне, Николай, ты как дальше жить-то думаешь, по правде али по совести? – Этот вопрос ввел Башмакова в ступор.

– Как это? – Не понял он.

– А так, что ежели по правде, то честный будешь во всем, даже если старуха с косой будет рядом стоять, то правду не утаишь, но, что-то ценное потеряешь: друга или товарища, или сам жизни лишишься. Потому как правда иногда, дороже всего на свете бывает. Ну, а если по совести, то, сердце тебе само подскажет, где надо правду сказать, а где ее и утаить можно.

– Утаить, это значит соврать? – Полуутвердительно-полувопросительно поинтересовался Башмаков.

– Э, нет. – Мотнул головой старик. – Утаить, это значит не сказать всей правды. Иногда бывает надо утаить, что-то маленькое, чтобы не случилось большое несчастье, так-то Николай.

Фитиль мерцал неверным, тусклым светом, по стенам комнаты плясали две человеческих тени, шел неторопливый, степенный разговор.

– Я буду стараться жить по совести, – сказал Башмаков, – хотя это будет и нелегко.

Дед встал, подошел к серванту и, открыв его, извлек оттуда холщовый мешочек, затем он взял газету, лежавшую на серванте и сел к столу. Старик оторвал от газеты полосу, развязал мешочек и извлек из него щепотку видимо табаку.

– Подымишь? – Спросил он Башмакова.

– Нет, спасибо Степан Васильевич, я не курю.

– Молодец. Ну а я подымлю, табачок то, он хорошо ум проясняет.

Скрутив из газеты длинный кулечек, дед согнул его пополам так, что в результате его манипуляций получилась козья ножка, старик насыпал в нее табак. Покрутив ее в пальцах и примяв табак, он, поднес ее к фитилю, когда бумага загорелась, дунул на нее и, потушив огонь, раскурил табак. Башмаков, не будучи курильщиком, закашлял от табачного дыма. Вокруг деда расплылся табачный туман, и из него раздался его голос:

– Скажи-ка мне, Николай, как тебя называла жена?